Но еще несноснее становятся они, когда отказываются от надежды на улучшение своего жизненного положения и считают себя лично за особенную и постоянную жертву несчастья, т.-е. когда „скорбь положения“ вырастает до индивидуальной жизненной скорби. Нет формы эгоизма более отвратительной, как наглость и назойливость этих плакальщиков обоего пола, которые сокрушаются, как об особенном несчастий, обо всяком обстоятельстве собственной жизни, какое у других людей они не нашли бы сто́ящим упоминания. Они формально обижаются, когда встречают кого-нибудь другого, кто, по его словам, претерпел еще бо́льшие злополучия, чем они, прошел через еще худшие болезни или испытал еще бо́льшие несправедливости. Занятые только своим собственным несчастием, они совсем не замечают, что и у всякого другого есть место, где ему жмет сапог, а с другой стороны они завидуют с гадким зложелательством всякому, кому приходится лучше или хоть не так плохо, как им самим. Притом они постоянно высматривают новые поводы для жалоб и скорби и вместе с тем находятся в постоянном опасении приближающегося еще неопределимого несчастия, которое должно на них обрушиться. Нет ничего удивительного, что эта индивидуальная жизненная скорбь склонна к патологическому вырождению и развивает уже существующее расположение к ипохондрии и истерии, так же как и сама эта скорбь поддерживается, укрепляется и возвышается теми болезненными расположениями.
Если эгоизм оставляет еще место в такой страждущей личности дня сострадания — что случается только на средних степенях индивидуальной жизненной скорби, — то известное сензитивное расположение может повести к тому, что индивидуальная жизненная скорбь расширяется до мировой скорби. Этот вид скорбного страдания гораздо сноснее, потому что он свободен от противной выставки эгоизма, который бесстыдно ширится в индивидуальной жизненной скорби, и потому что вследствие этого зависть, зложелательство и тщеславие мнимого мученичества заменяются здесь состраданием ко всей твари. Человек одержимый мировою скорбью занимается, конечно, и своим собственным страданием, но лишь в смысле, так сказать, типического и особенно доступного его наблюдению образчика всемирного страдания, а не в смысле чего-нибудь совершенно необычайного и неслыханного. Сердце такого человека открыто сочувствию ко всякому страданию, но именно вследствие того, что это сочувствие направлено на все без разбора и возбуждается в своей сензитивности всяким копошащимся червем, оно остается бесплодным. Человек мировой скорби так же зарывается во „всестрадание“, как скорбящий эгоист в свое собственное, и пассивная сентиментальность одного так же бесплодна, как и раздражительная чувствительность другого. Всякое скорбение расслабляет, происходит ли оно от непосредственного самочувствия, или же от сострадания; всякая сентиментальность приводит к бабьей мягкости и немощи, и все это тем в большей степени, чем более ее иперэстезия и чем распространеннее в окружающей среде возбуждающие ее раздражения. Но это последнее условие осуществляется в высочайшей степени именно при мировой скорби, а потому этот род сентиментальности и есть самый, так сказать, оскопляющий.
Одна из настоятельнейших задач воспитания — предотвращать последствия этих трех скорбей („ситуационной“, индивидуальной и мировой), упорно сражаясь с этими подкидышами пессимизма везде, где только они появляются у юношества, хотя бы только в зачаточном состоянии. Но если для этого педагогика — как это ныне часто случается — будет заимствовать оружие из арсенала эвдемонологического оптимизма, то она наверное не попадет в цель и только утвердит заблуждающихся в их воззрении, вместо того, чтобы поколебать их в нем. Ведь удрученный „ситуационною скорбью“ не сомневается в том, что он мог бы быть весел и счастлив, но только под условием избавиться от того жизненного положения, на которое он сваливает свою настоящую неудовлетворенность, — а именно этого воспитатель обыкновенно и не в состоянии сделать. Скорбящий эгоист именно потому так и озлоблен своим злополучием, что считает всех кругом себя за счастливцев и думает, что только ему одному отказано в счастье. А носитель мировой скорби примет утешительные аргументы оптимизма, как бессовестную насмешку, а не как лекарство от своей чувствительности.