Для противодействия этим заблуждениям, особенно в их начальных стадиях, лучше эвдомонологического оптимизма помогает даже грубое принуждение, нетерпимость к таким настроениям, беспощадное к ним отношение и постоянное занятие работой. Но часто и эти способы оказываются недостаточными, и педагогика во всяком случае должна быть довольна, если может найти другие средства к достижению этой цели, хотя бы только для подкрепления упомянутых и для смягчения их суровости. Вот тут-то и является эвдемонологический пессимизм, который изо всех средств теоретического научения есть не только самое действительное, но и единственно действительное, так как только он доставляет мотивы, имеющие силу против таких вырождений и преувеличений чувства.
Эвдемонологический пессимизм учит, что страдание само по себе неизбежно, что хотя оно меняет свой образ, но не может покинуть человека, пока он жив; что положительное счастие недостижимо для человека даже при самых благоприятных обстоятельствах; что самая важная и самая прочная часть страдания происходит не от внешних, а от внутренних причин, и только невольным обманом проецируется наружу и что всякий прогресс, хотя бы он и устранял известные роды страдания, всегда и неизбежно должен оплачиваться увеличением неудовольствия в целом. Отсюда вытекает, что „ситуационная скорбь“ придает слишком большой вес минутному внешнему состоянию, а индивидуальная жизненная скорбь — общему жизненному положению личности, и что обе они, так же как и мировая скорбь, одержимы тою немощью и тем неразумием, что не могут с достоинством переносить неизбежное и бесцельно удвояют чрез рефлексию и без того уже чрезмерное страдание. Пессимизм научает человека, что настоящий и глубочайший источник страдания заключается в его собственной груди, что важны не столько внешние вещи, сколько то, в какое отношение становится к ним человек и как он позволяет им на себя действовать. Он учит, что для уменьшения страдания несравненно важнее изменить способ воздействия собственного чувства на внешние отношения, нежели сами эти отношения, что счастие не достигается никаким изменением обстоятельств, а душевный мир и сердечное спокойствие происходят только изнутри и легче нарушаются внешними счастливыми обстоятельствами, нежели известною мерой несчастия.
Пессимизм показывает, как неразумно принимать случайную минутную проекцию жизненного страдания в определенном внешнем образе за истинную причину недовольства и неудовлетворенности и ожидать от изменения жизненного положения прочного улучшения эвдемонологического баланса, тогда как в этом случае, после того, как рассеется кратковременное наслаждение, доставляемое контрастом, проекция жизненного страдания происходит только в другом направлении и реализуется в другой столь же мнимой внешней причине. Пессимизм дает познать, как безумно мучиться заботами и боязнью будущих ухудшений во внешних обстоятельствах и постоянно дрожать предо новым несчастием, безумно не потому только, что чрез это действительное страдание настоящего удвояется предварением возможного будущего страдания, но и потому также, что страдание в том или другом образе предназначено нам наверное на всю жизнь и подвержено только известным изменениям формы и преходящим колебаниям. Пессимизм доказывает, что бессмысленно считать самого себя за какой-то особенный образчик жизненного страдания и завидовать другим; ибо жизненное страдание есть нечто общее всем тварям. Всякий чувствует, где жмет сапог у него самого, а не у ближнего, и всегда найдется множество людей более жалких, чем тот, кто считает себя особенно несчастным, но нет ни одного человека, чья судьба была бы безусловно завидна. Пессимизм показывает, какое двойное безумие завидовать другим ради их лучшего жизненного положения, тогда как мера довольства вовсе не находится в прямом отношении ко внешним благам, а скорее в обратном, и относительно завидное у других людей есть не столько их внешнее житейское положение, сколько их внутреннее довольство, а оно приобретается внутреннею работой над самим собою, терпением и покорностью судьбе, а не спешною и жадною погоней за внешними благами.
Объясняя жизненную скорбь, как нечто необходимое и в смысле причинности и в смысле целесообразности, пессимизм научает и переносить с терпением и достоинством то, что понято как неизбежное и непреложное. Даже и тогда, когда, вникая в объем и величину устранимого страдания, он доставляет нам самый сильный мотив для противодействия этому страданию, он все-таки заставляет нас вместе с тем проникнуть в пессимистический основной характер мирового процесса, в силу которого вместо каждой отрубленной у гидры головы вырастают три новые, и в конце концов всякое устранение внешних источников страдания имеет лишь ту общую цель, чтоб указать человечеству на внутреннее свойство воли, как на последний и глубочайший источник страдания и как на настоящего врага, с которым нужно бороться. Раскрывая каждому глаза на всеобщность и глубину страдания, пессимизм не только* отрешает личность от случайности и узости данной индивидуальной скорби, но вместе с тем он делает эту личность с одной стороны внимательною и восприимчивою к состраданию, насколько оно может быть плодотворно как побуждение к борьбе против устранимого страдания, а с другой стороны закаляет ее против бесплодного сострадания к неизбежному бедствию мира, т.-е. против бесцельной, расслабляющей и размягчающей мировой скорби. Пессимизм постоянно требует от человека не придавать значения собственной скорби в сравнении с величиной и всеобщностью мирового страдания и закаляться не только против телесных, но и против душевных зол, чтобы быть в состоянии удовлетворять потребностям жизни, несмотря на всю скорбь жизни. Кто таким образом чрез пессимизм научился быть сильным и твердым против собственного страдания, не носиться с ним и сохранять, вопреки ему полную свободу духа и способность к действию, тот приобрел этим право и к страданию ближнего не относиться слишком сентиментально, но в интересе целого требовать чтоб и ближний также был силен и тверд против своего страдания. В кузнице мировой скорби пессимизм каждому из нас постоянно восклицает: „ландграф, ландграф, будь тверд!“.