Так как самое воспитание есть нравственная деятельность, и педагогика — член этики, то нравственное последствие пессимизма должно иметь силу и в воспитании. В самом деле, если точнее рассмотреть ходячие педагогические учения и принципы, то не трудно увидеть, что они, сами того не замечая и не высказывая, основываются на пессимистических предположениях, коих прямое признание и обна́ружение есть единственное, что́ может сообщить этим педагогическим учениям силу мотивации, которой иначе им недостает. Частью они даже исполнены внутренних противоречий, если отрешить их от этого скрытого пессимизма, и во всяком случае они несогласимы и несовместимы с оптимистическими предположениями, которым педагогика с прошлого столетия поклонялась к собственному вреду, как какому-то непреложному Евангелию.
Новейшая этическая педагогика учит, что юношество следует приучать к возможно простому и беспритязательному образу жизни и ради этого, для достижения желательного довольства малым, должно воспрещать воспитанникам и такие удовольствия, которые они могли бы доставлять себе по своему имущественному положению. Она учит, что жажда удовольствий и наслаждений соответствует недостойному миросозерцанию и необходимо приводит рано или поздно к разочарованности и отвращению от жизни, и что только работа на служение обязанности и идеальным жизненным целям может дать жизни прочное, достойное и сносное содержание. Она оспаривает практический материализм, то-есть исключительную и безоглядочную погоню за материальными благами, которая ведет лишь к чувственному, в конце надоедающему благосостоянию, делает в борьбе человека грубым и невнимательным к чужим правам и чужому благу, затемняет и подавляет высокую цену идеальных стремлений. Но она борется также против погони за счастием и в более тонких и высоких формах эвдемонизма, как против эгоизма, унижающего идеальные цели и смешивающего цели со средствами. Она восстает против эгоистического карьеризма, для которого споспешествование идеальным целям низводится в средство для удовлетворения личного честолюбия и требует вместо этого самоотверженной верности долгу в работе для Бога, в смиренном терпении относительно часа собственного счастия, которое если придет, то упадет в лоно, как незваный-нежданный дар богов. Она признает не настоящею всякую нравственность, которая хотя и вызывает видимость морально-обязательных деяний, но определяется только надеждой на награду и страхом вреда; она заподазривает здесь неподлинную псевдо-мораль даже тогда, когда чаемая награда имеет самый тонкий духовный и внутренний характер, именно когда она совпадает со внутренним удовлетворением вследствие сделанного добра. Нравственная педагогика борется с эгоизмом, как во всякой другой форме, так и в этой, и противопоставляет ему требование делать добро не потому, что оно доставляет удовольствие делающему, а ради самого добра.
Она отвергает эгоизм как корень всякого зла, который только не на всякой почве произращает злые плоды и порождения, и учит, что всякое стремление может быть нравственно добрым, только как стремление к неэгоистическим целям, что действие может быть добродетельным только тогда, когда оно совершается ради самого себя, т.-е. ради дела, и что только одно велико и благородно: не искать своего. Она учит, одним словом, что никто не имеет права требовать счастья для себя, и что человек существует не для того, чтобы быть счастливым, а для того, чтоб исполнять свой долг в служении целому.
Но если бы эвдемонологический оптимизму был прав, то нельзя было бы понять, почему следует иметь в виду довольство малым и беспритязательность, а не приобретение ловкости для доставления средств удовлетворять самым высоким притязаниям. Если правда, что улучшение внешнего житейского положения опасно для душевного мира, что довольство живет скорее в хижинах, чем во дворцах, и что оно лучше упрочивается самоограничением нежели погоней за удовлетворением усиленных и утонченных потребностей, то этим уже сделана та уступка пессимизму, что либо внешний мировой порядок, либо внутренняя психологическая организация человека, либо и то и другое вместе так устроены, чтобы делать тщетным стремление к счастию путем удовлетворения усиленных потребностей. Если допустить тот факт, что жажда удовольствий и наслаждений приводит к отвращению от жизни, то это плохо соответствует воззрениям оптимизма, но тем лучше согласуется с пессимизмом. Практический материализм совсем не может быть опровергнут с оптимистической точки зрения, а разве только ограничен в той мере, которая требуется максимацией удовольствия посредством гармонии между влечением к приобретению и другими влечениями и посредством равновесия чувственных и духовных наслаждений. Но эта максимация сделает нужным установление для каждой личности особого отношения составных частей и заставит принимать во внимание индивидуальную восприимчивость к чувственным и духовным радостям; так как восприимчивость к чувственным наслаждениям есть общераспространенная и удобоудовлетворимая, а к духовным — более редкая и лишь с трудом может быть воспитана и усилена, то максимация удовольствия для целого человечества несомненно оправдала бы практический материализм в самом существенном, если бы только оптимистические предположения не были ложны.