Еще менее соединимо с эвдемонологическим оптимизмом требование предаваться идеальным стремлениям не ради собственного наслаждения и личного саморазвития, а ради самого дела. Что на свете может помешать мне преследовать самые высокие и благородные цели только из-за удовлетворения, которое я при этом ощущаю? Что должно мешать мне делать добро только ради внутреннего довольства, которое я сам замечаю при своем добром действии? Если это эгоизм, то я спрашиваю, что должно меня удерживать от возделывания — соответственным и предусмотрительным образом — моего эгоизма, совпадающего с моим индивидуальным стремлением к счастью? Какое мне дело до того, имею ли я право на счастье, или нет, и есть ли оно собственное и первоначальное назначение моего существования, если только у меня есть шансы в благоприятном случае действительно достигнуть желанного благополучия посредством моего эгоистического стремления? Если кому-нибудь угодно называть это эвдемонистическою псевдо-моралью, что мне за дело, когда эта псевдо-мораль достаточна, чтоб уберечь меня от урона и вреда и предначертать мне вернейшие пути к моему благополучию?
Если эвдемонологический оптимизм прав, то эвдемонизму несомненно принадлежит последнее слово в практической философии, и не остается больше места ни для какой автономной морали, которая не была бы эвдемонистическою; тогда утверждение какой-то настоящей морали против этой не настоящей — психологически неосновательно. Разве только гетерономная, на авторитете основанная мораль могла бы тогда еще попытаться навязать себя человеку; но в случае согласия с эвдемонистическою моралью она бы ее только подтверждала, а в случае противоречия не была бы в состоянии оправдать свою законность. Если эвдемонологический оптимизм прав, то человеческое благополучие есть высшая инстанция, которой все этические и всякие другие идеальные требования и притязания должны предъявить свое узаконение; а оно состоит в доказательстве, что они лучше и постояннее других служат последней цели — человеческому благополучию. Всякая попытка низложить эвдемонизм как практический принцип при предположении эвдемонологического оптимизма есть бессмысленное и ничем не оправдываемое предприятие. И с другой стороны всякая попытка ограничить и преобразовать эвдемонизм в смысле этического идеализма уже пользуется незаметным образом пессимистическими предположениями, которые в такой же точно мере ограничивают и преобразуют эвдемонологический оптимизм.
Если педагогика хочет действительно бороться против погони за счастьем в каком-нибудь определенном образе, то она прежде всего должна показать, что погоня за счастьем в этом определенном образе преследует иллюзию, что она тем более удаляется от своей цели, чем ревностнее за ней гонится и чем ближе думает к ней подойти. Если же педагогика хочет бороться против погони за счастьем во всяком образе, против двигателя этой погони, против эгоизма, тогда она должна показать, что преследование счастья во всяком образе не попадает в свою цель и что всякий эгоизм, насколько лишь он вполне и начисто переходит в жизнь, кончает эвдемонологическим банкротством. Если педагогика хочет воспитывать людей для самоограничения, для отречения от счастья, для самопожертвования и для преданности не-эгоистическим целям, то она должна прежде всего признавать и преподавать учение о банкротстве эгоизма в том смысле, как это понимает пессимизм; ибо пока она не разрушит в воспитанниках всякие виды на то, чтобы можно было добиться индивидуального благополучия, требование от них резигнации и самоотвержения является внутренне противоречивым и нелепым. Если педагогика хочет воспитывать для верности долгу, для преданности делу, для работы во имя Божие, если она хочет поставить обязанность и исполнение долга на место стремления к собственному удовольствию, то она прежде всего должна учить такой этике, которая сама не покоится на эвдемонистических основах и не совпадает с эгоистическою псевдоморалью. Будь это гетерономная, или же автономная мораль, во всяком случае она должна иметь своим отрицательным предположением самоотвержение и борьбу против эгоизма, следовательно должна, если хочет вообще добыть себе место в душах воспитанников, предполагать истину пессимизма.