Таким образом, мы можем сказать, что под потерей цельности он разумеет не только разлад в среде побуждений, способностей и действий человека, но еще и недостаток в некоторых из существенно необходимых элементов человеческого существования. Одно как и другое ведет все к тому же — к душевной изломанности, к неуверенности, к потере энергии.
Спешим прибавить, что мы не хотели бы оставить в читателе предположение, будто сказанное представляет сколько-нибудь полную характеристику значения, которое имеет „потеря цельности“, поскольку она проявляется в различных сферах действительности. Ограничиться в этом отношении сказанным значило бы дать слишком мало осязательное представление о том, каким образом „потеря цельности“ действительно может получить серьезное значение в реальных явлениях жизни. Но в этом отношении даже все, что́ мы находим у Майнлендера, очень мало помогло бы делу — настолько оно слабо, даже если не сравнивать его с соответственными соображениями у Шопенгауера и Гартманна. Эта сторона учения Майнлендера, как мы надеемся показать дальше, гораздо рельефнее освещена именно у Шопенгауера и Гартманна — этих блестящих исследователей и обличителей действительной жизни. Сила же Майнлендера заключается в удачном объединении частных их указаний под одним всеобъемлющим учением.
Проследим же ход его мысли до конца.
Итак, мы видели, что не только усложнение общественного устройства, но и усложнение личности ведет за собой ослабление жизненной энергии, а именно, в той степени, в какой от того или другого нарушается ее цельность, ее единство, соответствие ее способностей и действий, и полнота ее жизненных отправлений.
Теперь является такой вопрос: неизбежно ли всякое прогрессивное усложнение жизни ведет к нарушению ее цельности, или же возможно и такое развитие, при котором цельность сохранится? Этот вопрос имеет для пессимизма' решающее значение, потому что-если бы оказалось, что возможно и развитие последнего рода, то положение человечества было бы во всяком случае не безысходным.
Но тут-то Майнлендер, вместо того, чтобы серьезно разобрать вопрос, отделывается очень поверхностной игрой слов и ею думает разрешить его. Рассуждает он так. Развитие есть переход от однородного к разнородному, от однообразия к многообразию; следовательно, развитие представляет удаление от единства. И следовательно — всякое развитие, всякое прогрессивное усложнение ведет к раскалыванию личности, к потере гармонии и цельности ее отправлений.
Это все равно, что сказать так: у человека две ноги, а у кошки четыре, — следовательно, в движениях кошки меньше единства и цельности, чем у человека. Спора нет, гармоничность отправлений должна находиться в некоторой зависимости от их количества; но неужели же отношение между количеством их и цельностью можно разрешить так просто — чем больше число частей, тем будто бы меньше единства между ними?
Неужели же, в самом деле, в сложной паровой мельнице, состоящей из нескольких сотен частей, меньше единства, меньше цельности, чем в грубой и несложной ветряной мельнице?
Не подлежит никакому сомнению, что в этом вопросе Майнлендер впал в грубый произвол. Это может показаться тем более удивительным, что он сам с нескрываемым восхищением остановился пред личностью древнего грека и решительно утверждает, что она отличалась замечательной гармоничностью и цельностью. С этим, к тому же, согласуется взгляд всех историков, когда-либо говоривших о греках, — все они указывают на чрезвычайно гармоническое развитие их способностей. И в то же время не подлежит никакому сомнению, что и в личной, и в общественной жизни они стояли на весьма высокой ступени развития. Выходит, что высокое развитие и сложность их жизни не мешали им быть очень цельными.
С своей стороны, Майнлендер даже очень определенно высказался относительно тех обстоятельств, благодаря которым древний грек отличался такой цельностью. Личность грека, — говорит он, — не была подавлена ни божеством, ни природой, ни судьбой; она не дрожала в страхе ни перед какими грозными и темными силами. Поэтому в ней возникло сознание собственной силы и родился ясный взгляд на окружающее, вместе со светлой верой, как в природу, так и в свои собственные силы. Вот почему личность грека развивалась гармонично, и вот при каких условиях в ней выработалось в высокой: степени достойное отношение к жизни. И как на полную противоположность этому Майнлендер указывает на восточные народы. Тут уже человеческого достоинства и в помине нет: у них, — по выражению Майнлендера, — личность не могла „сказать своего слова“, потому что не познала еще своей силы: судьба не давала ей возможности проявить и упражнять свои силы, и таким образом лишала случая познать их и уверовать в них. Как результат этого, мы видим у них рабски покорное отношение ко всему — и к божеству, и к природе, и к обществу. Личность отказывалась от предъявления своего слова, т.-е. от своих человеческих требований; она отказывается от деятельного отстаивания своего благосостояния, — и идеалом ее становится рабский идеал всех тех, кто работает из-под неволи — бездеятельность и счастье бездействия. А раз человек дошел до такой обессиленности, тогда ему уж только и остается, что с каждым шагом жаться, сокращаться во всех направлениях, отказываться от всего, давить в себе все живые проявления. На этот-то путь вышли буддийские аскеты, на него вышел Шопенгауер со всеми своими последователями, и на него же вышел и Майнлендер, не смотря на то, что сам же сделал приведенное сейчас выразительное сопоставление между рабским, восточным отношением к жизни и человечным греческим. Это яркое сопоставление не вызвало в нем того, что оно невольно возбуждает в каждом, в ком еще не иссякла свежая струя жизни, и не помешала ему стать решительно на точку зрения „восточную“.