Но в том-то и заключается сущность учения Майнлендера, что согласно с ним всякое развитие и всякое усложнение первобытной жизни обязательно должно быть болезненным. Как мы видели, это положение он поддерживает теоретическими доводами, построенными на буддистском представлении развития в виде „раскалывания* первобытного единства на множество. Гораздо серьезнее его ссылка на факты, а именно на фактический ход исторической жизни. Те явления или, вернее, те процессы, которыми сопровождается течение истории и на которые указывает Майнлендер, представляют настолько крупное и важное значение, что нельзя не обратить на них самого серьезного внимания, нисколько не смущаясь тем, что они предлагаются нам метафизиком. Поэтому весьма стоит того, чтобы приложить к основному положению Майнлендера научную мерку, не с предвзятым намерением бороться с этим положением, а с тем, чтобы выяснить реальное, оправдываемое наукой значение его.
С своей стороны, не берясь за этот вопрос, отметим только тот общий и крайне важный вывод, который можно получить уже из приведенных нами данных науки об этом предмете.
Из них именно мы убеждаемся, что болезненное развитие не только возможно, но может сделаться совершенно неизбежным, и это во всех тех случаях, когда развитие и усиление отдельных отправлений не сопровождается соответственным увеличением общей суммы сил организма. Другими словами, болезненное развитие непременно должно явиться во всех тех случаях, когда при развитии отдельных отправлений общий запас сил либо совсем не увеличивается, либо увеличивается не настолько, чтобы хватало его на соответственное развитие других нужных для организма отправлений. Отсюда открывается возможность разрешить такой первостепенный вопрос жизни: если развитие почему-нибудь приняло болезненный характер, то какой выход из этого, т.-е. как восстановить потерянную цельность?
Из предыдущего ясно, что есть возможность восстановить эту цельность, т.-е. устранить невыгоды болезненного развития, сохранивши при этом все выгоды самого развития. Для этого необходимо только увеличить общий запас сил организма, — разумеется, давши новым силам нужное для нормального состояния организма применение.
Но вот этого-то выхода никогда не изберет ни один пессимист. Такое разрешение вопроса органически непонятно пессимисту, все равно как трусливому органически непонятна храбрость. Осуществление его в жизни требует деятельного подъема сил, упорной борьбы и вообще большого запаса жизненной энергии. А именно недостатком всего этого и характеризуются пессимисты. Поэтому они и стоят всегда против всякого расширения жизненного бюджета, против увеличения круга жизненных радостей, против поднятия требований личности от жизни. Чувствуя в себе слишком мало сил, чтобы деятельно отстаивать свое благо, они решаются стоять за него пассивно — ценой всевозможного самоотречения, ценой покорного принижения и умаления своей личности. На этом пути человек не стремится изменить внешние обстоятельства и повернуть их согласно своим требованиям, а гнет и сокращает самого себя и свои потребности. Его конечный идеал — урезать и принизить свою личность до полного равнодушия ко всему, что бы ни случилось. При таком-то идеале, спасение от невзгод одностороннего развития они могут видеть никак не во всестороннем развитии, а напротив — во всестороннем сокращении всех элементов жизни человека.