А отказаться от этих метафизических подпорок должен каждый, кому дорого реальное объяснение источников пессимизма.
Что касается Майнлендера, то ему, как мы надеемся показать, удалось найти это реальное объяснение, не смотря на его метафизические увлечения. И он достиг этого не ценою разрушения всего созданного его предшественниками, а напротив — открывши возможность вполне по достоинству оценить серьезный реальный смысл их учений.
Для нас, русских, воззрения Майнлендера представляют еще особенный интерес потому, что они имеют очень серьезные точки соприкосновения с оригинальными взглядами графа Льва Толстого на тот же вопрос.
I.
Шопенгауер дал такую остроумную и глубокую оценку жизни с точки зрения пессимистической, что всем следовавшим за ним оставалось в этом отношении только черпать у него пригоршнями, и разыгрывать более или менее хитрые вариации на его темы. Майнлендер в этом отношении не представляет самостоятельного интереса. Да он и не претендует на это и даже скромно сам сознается, что все лучшее по этой части сказано до него. И действительно, у Майнлендера нечего искать ни яркой картины бедствий жизни, ни тонкого анализа удовольствия и страдания, ни сколько-нибудь интересного сравнения доли того и другого в жизни. Но за то ему удалось сформировать в один общий принцип многочисленные характеристические черты того исторического процесса, который в различные времена и во всевозможных странах неизменно приводил людей к потере привязанности к жизни и ее радостям.
Основной характер этого рокового процесса Майнлендер определяет при помощи формулы древней индийской религии, в которой эта формула имеет чисто символический смысл. Сам он, в своем увлечении метафизическими приемами, тоже не удержался, чтобы не приписать ей универсальное и даже сверхъестественное значение. Но мы на ней остановимся исключительно ради ее чисто реального значения.
Согласно учению индийских религиозных книг, происхождение мира и всякой жизни объясняется распадением первоначального и вне-мирового единства на множество. Предание говорит, что вечносущий „единый“ задумал: да буду я „множеством“, — и испустил из себя огонь; огонь испустил воду, вода породила пищу, и т. д. По другому варианту, творец миров, существовавший прежде всех богов и всех существ и бывший в начале один, воззвал: „стать бы мне множеством, породить бы мне тварей“. Или, по третьему варианту — он взывал с вожделением: „стать бы мне множеством, начать распложаться!“ По четвертому варианту, первобытное существо, будучи одиноким, чувствовало себя недовольным, оно пожелало себе другого. И так как оно заключало в себе сущность мужчины и женщины, держащих друг друга в объятиях, то и разделило эту сущность на две части; из них произошли муж и жена. Затем обе половины, после человеческого образа, последовательно восприняли, как муж и жена, все образы животных и воспроизвели животный мир. Вслед за тем таким же путем произошли огонь, вода, и вообще возник весь действительный мир.
Таково древне-индийское воззрение на происхождение мира. Оно же, вместе с тем, согласно учению индийских мудрецов, служит полным объяснением происхождения зла и несчастия, которыми преисполнен мир. Именно решение „Единого всеблаженного“ проявить себя в многообразном мире, именно распадение единства на множество и сделало мир несчастным. Это и есть та первоначальная ошибка, тот первобытный грех, который всему существу приходится искупать тяжкими страданиями; именно этот-то грех, создавши все существующее, давши всему бытие, тем самым ввергнул все в пучину зла и несчастия, спастись от которой возможно только одним путем — прекративши самое бытие.
Мы не будем приводить подробностей относительно того, каким образом эти положения развиваются. Считаем только необходимым прибавить к предыдущему, что в тех же древнеиндийских сказаниях переход от „единства“ к „множеству“ обозначается еще, как переход от однообразия к многообразию.