Если перевести мысль Майнлендера на обыкновенный язык, независимый от его специальных терминов, то она сведется вот к чему: по мере удаления человека от первобытной жизни, пропадает, вообще говоря, здоровый жизненный строй организма (как общества, так и личности), и что особенно важно, расслабляется здоровая душевная основа, от которой зависит свежесть и живость непосредственного чувства и непосредственных побуждений, а именно, расшатывается вера в цель собственных стремлений.
В этом и заключается на взгляд Майнлендера вся разгадка пессимизма, — конечно, пессимизма Шопенгауера и его последователей, т.-е. того безнадежного пессимизма, который не оставляет никакой надежды на примирение с жизнью и заставляет безусловно отдавать предпочтение „небытию“ пред „бытием“. Где еще сохранилась „энергия чувств“, там нет места подобному пессимизму — пессимизму, враждебному самой жизни; там недовольство жизнью, как бы оно ни было сильно, не переходит в отвращение ко всякой жизни, т.-е. в неспособность даже испытывать счастье, а тем менее отстаивать его. Где не подкошена еще привязанность к целям собственных стремлений, там сохраняется и энергия для бодрой деятельности и, как бы при этом ни приходилось личности страдать от всяких невзгод житейских, а все же в ее существовании остается светлый уголок надежды и веры в возможность счастья. Но когда в побуждениях личности возникают колебанья, когда вследствие этого в душу человека прокрадываются сомнения относительно достоинства дорогих прежде целей и интересов, а новые привязанности и интересы не зарождаются с достаточной силой, тогда подкашивается самый источник жизни, тогда, как выражается Майнлендер, мы имеем пред собой ослабление „воли“, т.-е. разрушение жизненной энергии. А с потерей привязанности к целям собственных побуждений и с общею потерей жизненных интересов неразрывно связана и потеря доверия к собственным силам и вообще ко всей своей личности, что составляет очень характеристическую черту разрушения жизненной энергии.
Постараемся же внимательнее и подробнее присмотреться к тому историческому процессу, который, по убеждению Майнлендера, неизбежно приводит человечество к этому состоянию: посмотрим, каким образом течение истории, удаляя человека от „единства“ и „цельности“ первобытной жизни, лишает его жизненной энергии, т.-е. с одной стороны порождает в нем пессимистическое убеждение, что жизнь и счастье ничтожны, а с другой — что бороться за них бесполезно.
Это воззрение Майнлендера тем более заслуживает внимания, что у великих мыслителей и крупнейших художников самых различных народов мы встречаем преклонение пред первобытной жизнью и пред прошлым, и именно во имя какой-то „цельности“ старины, „гармоничности“ людей прошлого. В этом отношении достаточно указать на таких замечательных людей, как Жан-Жак Руссо, Шиллер и граф Лев Толстой. Ради иллюстрации к Майнлендеру, заметим, что граф Толстой, говоря о нашей приверженности к прогрессу, утверждает, что мы заботимся только о развитии, а не об „гармонии развития“; и только в детях, да в народе он признает черты „первобытной гармонии“.
Итак обратимся к историческим данным и соображениям Майнлендера.
Первобытная жизнь народа, — говорит он, — характеризуется крайним однообразием, отсутствием сколько-нибудь сильных контрастов, нарушающих единство мысли и цельность чувства. Мысль у первобытного человека до крайности бедна; ее деятельность ограничивается изысканием средств для удовлетворения голода, жажды и половой потребности. Чувство отличается чрезвычайной грубостью; ему доступен самый небольшой репертуар настроений. Он знает только страстную ненависть ко всему, что стоит поперек дороги, а с другой — расположение ко всему, что относится к нему благоприятно. Благодаря этой-то простоте чувства и несложности мысли, все приемы, все действия и отношения первобытного человека отличаются чрезвычайной определенностью и решительностью; нет в них тех колебаний, нет той неуверенности, которая замечается в человеке с потускневшим чувством, с расслабленной волей и с расшатанной энергией. Таков характер его отношений и к природе, и к божеству, и ко всему, с чем только ему ни приходится иметь дело.