Как на один из самых резких примеров ослабления жизненной энергии, Майнлендер указывает на древнюю Индию. По его мнению, эта черта индийской жизни объясняется кастовым устройством страны. Благодаря ему, мог явиться класс людей, свободных от труда и от деятельной жизни вообще, и преданных исключительно созерцанию. Они-то и пришли к убеждению в ничтожности жизни. Им была чужда деятельная борьба за существование, и они решили, что личность должна сокращать свои требования от жизни и, постепенно отказываясь от всех своих потребностей, желаний и страстей, погружаться в блаженное созерцание. Их, — говорит Майнлендер, — поражал контраст между собственным блаженно-созерцательным спокойствием, собственной отрешенностью — и беспокойной, деятельной суетой тех, кто работает и борется ради реальных жизненных целей.
Тут, значит, люди до такой степени отвыкли от энергичной борьбы за жизнь, от деятельного отстаивания своего существования, что даже потеряли самую потребность в деятельной жизни. А это не могло не отразиться гибельно на всей энергии человека, не могло не лишить его бодрости и уверенности во всех отношениях.
Впрочем, так как и созерцание есть тоже известного рода деятельность (ума и воображения), то точнее было бы сказать, что эти люди не потому потеряли бодрость и энергию, что совсем были лишены деятельности, а потому, что деятельность их была односторонней, узко-исключительной. Собственно, к тому же подходит и объяснение самого Майнлендера. Он именно говорит, что брамины прониклись сознанием ничтожности жизни, благодаря тому, что их ум усилился на счет чувства; а это и есть одностороннее развитие. Однако объяснение Майнлендера в этом случае легко может спутать, а именно, благодаря тому, что оно на первый план ставит развитие ума (подобно всем пессимистам, Майнлендер считает неоспоримым, что чем развитее, чем выше ум, тем лучше он понимает ничтожность жизни), между тем, на примере париев не трудно убедиться, что все дело тут вовсе не в развитии ума, а в ослаблении чувства. Странно было бы утверждать, что парии, эти чистейшие специалисты грубой и тяжелой работы, потому презирали жизнь, что у них тоже ум усилился на счет чувств. А между тем, они не менее искренно примкнули к пессимизму и аскетизму, чем проповедники брамины.
Стало быть, из примера Индии можно только заключить, что существует какая-то связь между потерей энергии и односторонним развитием.
Сам Майнлендер определеннее указывает на односторонность, как на источник потери жизненной бодрости, когда говорит о средних веках. В его глазах, как и на взгляд каждого пессимиста, крестовые походы представляют собой отраднейшее зрелище; в них целая толпа, масса была охвачена презрением к земным радостям и в жизни вообще. По словам Майнлендера, крестовые походы служат некоторым ручательством, что со временем все человечество может быть охвачено подобным же движением, которое и „избавит“ его от всех связей с жизнью. Благодаря каким же, спрашивается, обстоятельствам возникло движение этого рода?
Категорическим ответом на это служит характеристика, которую Майнлендер делает средневековому строю. Феодальное государство, — говорит он, — было очагом всяческой разрозненности во всех областях жизни: все сферы жизни и деятельности были резко отгорожены друг от друга и потому в каждой из них человек развивался односторонне.
Таким образом, и тут мы видим — рядом с ослаблением энергии — одностороннее развитие личности, т.-е. одностороннее направление сил, способностей, деятельностей и, вообще, всей жизни.
Заметим мимоходом, что в обоих этих случаях Майнлендер ставит односторонность жизни личности в тесную связь с разнородностью общества.
Приведенное объяснение потери жизненной бодрости в двух разобранных нами случаях вместе с тем дает ключ к той особенности прогрессивно развивающейся жизни, которой Майнлендер приписывает особенное практическое значение и на которую он возлагает вообще выдающуюся историческую роль. Так именно он смотрит на способность цивилизации расслаблять жизненную энергию путем избытка удовольствий.
В истории мы действительно видим целый ряд государств, народов и обществ, в конец обессиленных роскошью и избытком наслаждений. На это обстоятельство особенно наглядно указывает тот повсеместный факт, неизменно повторяющийся во всей истории человека, что эпохи погрязания общества в наслаждениях постоянно сопровождаются появлением аскетов, отшельников, монашеских орденов и вообще всевозможными проявлениями презрения к жизни и ее радостям. Шлоссер в своей „Всемирной Истории* указывает на целый ряд примеров этого рода. В Индии самое суровое из известных нам аскетических учений выросло рядом с совершенно неслыханной роскошью, которой предавались высшие классы. В Греции философы, проповедовавшие ничтожество всех чувственных наслаждений и блаженство созерцательного покоя, выступили только тогда, когда в греческой жизни уже успели пустить глубокие корни роскошь и изнеженность нравов. В Римской империи первое христианское монашество возникло в эпоху особенно дикого разгула страстей. „Этим, — говорит Шлоссер, — отчасти объясняется первоначальная строгость монашества“. То же видим мы и в магометанском мире, где появление дервишей и факиров было вызвано роскошью дворов халифов, заразившею народные нравы. В средние века, когда монашество уже давно утратило прежнюю чистоту, рыцарство предавалось роскоши и разврату, тамплиеры утопали в самом страшном распутстве, и вся эта гнусная жизнь священников и рыцарей прославлялась в песнях, — тогда-то возникли ордена нищенствующих и картезианских монахов, приобретших всеобщее сочувствие. В XIV-м и ХV-м столетиях в Нидерландах наступила пора быстрого развития материального благосостояния; тогда появились благочестивые секты бегинов и бегардов, поставившие целью своей жизни покаяние, — и в целой стране не было местечка, где бы не было этих сектантов. Позднее в Нидерландах же, среди повсеместно господствовавшей роскоши, Фома Кемпийский и другие проповедовали строго созерцательную жизнь. В Англии при роскошных Стюартах возникло учение квакеров и индепендентов о воздержании, а во Франции, при Людовике XIV и во времена регентства, появилась секта янсенистов.