Так вот, именно, этот самый путь, проделанный столькими обществами и по которому, как убежден Майнлендер, раньше или позже цивилизация должна, точно сквозь строй, прогнать все народы, этот-то путь он считает самым радикальным и вместе с тем наиболее практическим средством излечить человечество от привязанности к жизни. Путь страданий в этом отношении не так надежен, потому что, как бы человек ни страдал, а все-таки у него легко может остаться хоть некоторая вера, что при благоприятных обстоятельствах он мог бы сделаться счастливым, да и не пропадает самое стремление к счастью. А чтобы окончательно уничтожить в человеке привязанность к жизни, рассуждает Майнлендер, необходимо разрушить в нем эту веру, а именно — предоставивши ему возможно полнее пользоваться всеми земными наслаждениями. И только вполне пресытившись ими, испивши их полной чашей, он почувствует достаточное к ним отвращение, а вместе с этим и к жизни вообще.
Как видит читатель, это — относительно более гуманный способ обращать в пессимизм, чем путь страданий, хотя по коварству он напоминает прием кондитеров, которые стараются, чтобы их работники в первое время объедались сладким до окончательного отвращения. Но Майнлендер тем не менее говорит об этом пути обращения в пессимизм не только совершенно серьезно, но просто с увлечением, и с крайним негодованием отзывается о тех „лицемерах“, которые проповедуют неимущим воздержание. Он при этом выражает твердое убеждение, что крайне непрактично рассчитывать убедить массу в ничтожестве жизни помощью одной проповеди, т.-е словами. Единственный надежный путь — убедить в этом на опыте, так как всякий другой путь „просветления“ доступен только исключительным личностям.
И вот, цивилизация в этом направлении и действует — постоянно расширяя круг людей, имеющих возможность на личном опыте испытать и оценить радости жизни.
Поэтому Майнлендер, не отступая нисколько от своих пессимистических тенденций, горячо отстаивает все, что, по его мнению, может увеличить благосостояние общества и доставить всем возможно широкий доступ к благам жизни.
При этом достойно внимания, что он не надеется привести общество к пессимизму силой одного просвещения. Он твердо убежден, что пессимизм есть безусловная истина, что эта истина должна быть совершенно очевидной для просвещенного ума и тем очевиднее, чем просвещеннее ум. А между тем, он решительно не желает положиться на эту благодетельную и светлую силу ума. Все же расчеты его основаны на том, чтобы расслабить чувство и волю. Очень характеристично что того же самого держался и Шопенгауер. Утверждая, что всякий истинный гений непременно пессимистичен, он объяснял это тем, что у гения ум велик; но тотчас спешил прибавить, что величие ума гения состоит никак не в одной силе и не в размерах его, а главным образом в преобладании ума над чувством, в его развитии на счет чувств, т.-е. ценою ослабления силы чувств.