И, однако, как ни далеко погрузился Ибсен в мрак пессимизма, ничто не может быть ошибочнее, как считать его отчаявшимся, нигилистом. Действительно, его реалистическому пессимизму является положительным противовесом его пламенная идеалистическая вера. Все его создания проникает веяние громадного энтузиазма, религиозного лиризма, тем более волнующего, чем более он сдержан. В этом и заключается одна из главных причин того действия, которое его произведения оказывают на наших современников... Ибсен уже провозгласил верховный принцип этого идеализма в Бранде, где заглушая грохот лавины, обрушивающейся на героического апостола абсолютной воли, голос сверху вещает: «Бог есть милосердие... Est Deus caritatis».
Милосердие, любовь, — конечно не любовь в смысле эгоистической страсти, которая хочет обладать своим предметом и господствовать над ним, но деятельная любовь, которая отдается без расчета, жертвует собою для любимого существа, — вот в чем в глазах Ибсена единственный источник настоящей жизни и счастья. Такая любовь вдохновляет благородные души, стремящиеся к общественной справедливости: такая любовь вдохновляет и Штокмана, который с помощью своей дочери предпринимает дело образования и просвещения своих сограждан, и Ганса Росмера, который хочет спуститься в ряды народа, неся ему свое евангелие согласия,благородства и радости, и Альмерса, который вместе со своей женой Ритой в память маленького Эйольфа посвящает себя трудной задаче воспитывать и учить бедных детей. Но чтобы жить истинной жизнью нет необходимости возвышаться до любви ко всему человечеству. Всякая искренняя и бескорыстная в самом существе своем любовь чиста и хороша в главах Ибсена. Он одобряет мужественного «прокладывателя дорог» инженера Борлейма, который предлагает свою руку Асте, прося ее разделить его судьбу, так как нужно быть вдвоем, и не для того, чтобы переносить страдания, а для того, чтобы наслаждаться радостями жизни. Искра этого священного огня блестит, может быть, даже в смиренной и преданной женщине, бедной Алине, которая по словам Сольнесса, — тоже своего рода архитектор, так как ее призвание — «строить маленькие детские души, детские души, сильные благородные, и прекрасные, которые могут сделаться прямыми и возвышенными человеческими душами». И эта религия любви не только не затемняется в последних пьесах Ибсена, но наоборот блестит все более ярким блеском по мере того, как великий поэт более и более вдается в пессимизм. Разве не любовь является скрытою пружиною его последней драмы: «Когда мы восстанем из мертвых»? Разве не потому Рубек и Ирена погружаются один в меланхолию, а другая в безумие, что они согрешили против закона любви? И когда, в развязке, они идут навстречу смерти, подняв глаза к небу, радуясь, что могут, ценою всего, что еще могла бы им дать жизнь, купить несколько мгновений полной и чистой любви, радуясь что могут раз, один только раз, прежде чем лечь в могилу, омочить губы в этом божественном напитке, — разве это не самый поразительный акт веры, не самое красноречивое выражение благоговения перед той религией милосердия, страстно-убежденным приверженцем которой Ибсен оставался всю свою жизнь? Жизнь, украшенная любовью, любовью, созданной из радости и самоотречения — это царствие небесное на земле — вот положительный вывод, к которому приходит философия Ибсена, и этой границы его пессимизм не переступает.