Историки, анализирующие эти письма, были впоследствии шокированы их тоном. 42-летний генерал-лейтенант, постоянно и неискренне «изъявляющий преданность» 25-летнему ротмистру, производил странное впечатление. Из текста этих писем между тем выясняется, что, зная о влиянии Пестеля на главнокомандующего, генерал-лейтенант обращался к нему с просьбами о помощи.
Приняв на свои плечи груз армейских проблем, Пестель по поручению Витгенштейна стал одним из главных следователей по «делу Жуковского». И исполнял эти обязанности «хотя с излишнею злостию, но всегда с умом». По просьбе главнокомандующего он составил и специальный доклад по этому «делу» — для передачи императору Александру. Естественно, что ему была вполне ясна вся сложность положения Рудзевича. В своих письмах к генералу Пестель требовал чистосердечного рассказа о том, что происходило в штабе до приезда Витгенштейна. Скорее всего, в ответ на откровенность Рудзевича ему было обещано заступничество перед главнокомандующим.
Из писем Рудзевича видна его кровная заинтересованность в дружбе с адъютантом Витгенштейна. Пестель был единственным человеком, способным уверить нового главнокомандующего в «безграничной преданности» к нему начальника штаба «по доброй его душе, отличным качествам и достоинству». Пестель мог также объяснить своему патрону, что все обвинения против Рудзевича были вызваны лишь «интригами и злобой» и что виноват во всем «жук говенный» — бывший генерал-интендант Жуковский. Впоследствии, когда Пестель перестанет быть адъютантом главнокомандующего и получит под свою команду полк, а Рудзевич окажется его корпусным командиром, тон этих писем не изменится. Пестель все равно будет пользоваться практически безграничным доверием Витгенштейна.
Рудзевич писал: «Мерзавцам, алчным во всех отношениях до корыстолюбия, мог ли честный человек им нравиться — конечно нет! Я был бич для них лично одною персоною моею; но не властью начальника главного штаба. Они меня боялись, это правда — но и делали, что хотели, и я остановить действия их зловредные не мог». «Вот в каком положении я находился, любезный Павел Иванович, — все знал, все видел, что делается, но не имел власти, или, лучше сказать, не хотел компрометировать ту власть, которой с полною доверенностию вверяется благосостояние даже и целого государства. Винили меня, и, может быть, и теперь еще находят меня виноватым царедворцы царя; что почему я не доносил о злоупотреблениях, какие происходили у нас. Скажите, можно ли было требовать от меня быть Гильковичем (управляющий у генерала Беннигсена, один из «доносителей» на армейское начальство. — О. К.) и можно ли, чтобы я был в том чине доносчиком наравне с жидом. Вот за что я терпел, а может быть и теперь еще обращаю на себя гнев монарший несмотря на то, что дали мне корпус».
Но «любезный Павлик» позволял себе сомневаться в полной «чистоте» и «невинности», а также и в откровенности бывшего начальника штаба. И Рудзевич был вынужден приводить подробности о штабной коррупции и о своей роли во всей этой истории.
Ходу этим признаниям Пестель не дал. Однако письма Рудзевича хранил тщательно, не уничтожив их даже перед арестом. Ясно, что он, до самого конца просчитывавший возможности вооруженного выступления, всерьез рассчитывал на помощь или, по крайней мере, нейтралитет своего корпусного командира. Письма же эти могли стать страшным оружием против генерала — в том, конечно, случае, если бы Рудзевич попытался в чем-то помешать заговорщикам.
В 1819 году власть любимого адъютанта главнокомандующего оказалась сильно ограничена. Ограничена стараниями генерала Киселева, нового начальника армейского штаба, «желавшего и скоро успевшего отобрать смотровую часть и другие отрасли по управлению в штабе от Пестеля». Но корпусного командира Рудзевича Пестель продолжал крепко держать в своих руках. Не подозревая того, «на крючке» у своего адъютанта оказался и Витгенштейн. В 1820 году в тайное общество был принят 20-летний сын главнокомандующего, Лев Петрович. Витгенштейн-младший, окончивший, как и Пестель, Пажеский корпус, числился, подобно Пестелю, в Кавалергардском полку, но служил в Тульчине в штабе своего отца.
Глава 11
ГЕНЕРАЛ КИСЕЛЕВ:
«ПЕСТЕЛЯ ПОЧИТАЛ ЧЕЛОВЕКОМ УМНЫМ,
НО БЕЗНРАВСТВЕННЫМ»
Совершенно по-другому складывались отношения Пестеля с генерал-майором Павлом Дмитриевичем Киселевым. Историки спорят: был или не был Киселев в курсе дел Южного общества в целом и Пестеля в частности? Документы свидетельствуют: Киселев о тайном обществе не только знал — он ему, несомненно, сочувствовал.
По меткому замечанию Пушкина, «о заговоре кричали по всем переулкам»; не знали о нем только «полиция и правительство». Отечественные исследователи давно эту фразу откорректировали: выяснилось, что и правительство, и полиция о заговоре знали тоже. Более того, даже запертые в глухой деревне Смоленской губернии родители Пестеля имели представление о том, что «во II армии есть злоумышленники» и что их сын с этими самыми «злоумышленниками» связан. Анонимный доносчик на Киселева в 1826 году справедливо утверждал, что для раскрытия тайного общества в главной квартире 2-й армии достаточно было бы «и ленивого любопытства».
Известно, что Киселев читал «Русскую Правду», покровительствовал многим участникам заговора. В 1822 году он позволил своему адъютанту Бурцову уничтожить случайно попавший в руки армейского командования список заговорщиков. Вообще южных декабристов и Киселева объединяла не только личная симпатия, но и общность взглядов. Начальник штаба был убежденным вольнодумцем: и в России, и в армии ему многое не нравилось. Судя по его обширной переписке, он был яростным противником военных поселений и «неприятелем» Аракчеева, восхищался «прекрасной» речью Александра I при открытии в 1818 году Польского сейма: царь объявлял «дарованную» им Польше конституцию предшественницей конституции российской. Следует заметить, что и Пестель, воздействуя на только что вступивших в общество тульчинских заговорщиков, призывал их «постигнуть» «речь, произнесенную в Варшаве к представителям народным».
В тульчинской библиотеке Киселева были труды французских просветителей, Бентама, Адама Смита и Макиавелли — Пестель изучал труды тех же авторов. Перу Киселева принадлежит один из поданных царю проектов отмены крепостного права. В этом проекте Киселев убеждал императора Александра, что «гражданская свобода есть основание народного благосостояния» и что «желательно было бы распространение в государстве нашем законной независимости на крепостных земледельцев, неправильно лишенных оной». Конечно, в легальном проекте не могло быть никаких намеков на возможность силового решения крестьянского вопроса. Однако и Пестель справедливо утверждал на следствии, что большая часть его «записок» «таким образом составлена была, что можно их было даже правительству показать».
Но несомненно и то, что сам Киселев формально в тайном обществе никогда не числился. И в повседневных взаимоотношениях с декабристами исходил не из идейных соображений и симпатий, а из постоянно меняющейся ситуации в армейском штабе. В штабной игре начала 1820-х годов Киселев был в целом не «за» и не «против» декабристов. Быстро понявший штабную конъюнктуру и научившийся плести штабные интриги, он неизменно играл за себя.
Взаимоотношения Киселева с Пестелем начались со скандала, едва не стоившего заговорщику его адъютантской должности.
Получив в Тульчине приказ о смене начальника штаба, главнокомандующий Витгенштейн подал в отставку. Объясняя причины своего поступка, он написал императору разгневанное письмо. «Назначение господина Киселева в начальники штаба 2-й армии, — писал Витгенштейн, — столь же чувствительно меня огорчает, сколь и оскорбительно для меня быть должно, не потому, что генерал Киселев не заслуживает сего места, ибо я никак не могу сомневаться в его способностях, как скоро он есть собственный выбор Вашего величества, но потому, что его назначение удостоверяет меня в совершенной потере как милости, так и доверенности Вашей, Всемилостивейший Государь».