Вполне закономерен вопрос о том, каким образом известие об этой «истории» «дошло до сведения» императора. Естественно, что ни Кромин, ни Щитков не были заинтересованы в том, чтобы это дело получило огласку, и никуда друг на друга не жаловались. Свидетелями драки были еще четыре человека: трое крепостных и отставной солдат Иркутского гусарского полка Николай Маевский, находившийся у Кромина «в услужении». Понятно, что эти свидетели не могли напрямую поделиться увиденным с Александром I. Ни участники, ни свидетели этой истории не могли дать о ней знать и графу Витгенштейну, вдруг оказавшемуся «партикулярно» в курсе дела.
Однако из материалов следствия выясняется любопытная подробность: вскоре после «истории» отставной солдат Маевский перешел от Кромина «в услужение» к генерал-майору Михаилу Орлову. Орлов же, общавшийся с Пестелем в ходе его бессарабских «командировок» и до 1822 года переписывавшийся с Киселевым, — единственный, кто был способен сообщить им компрометирующие Кромина сведения.
В том, что и Пестель, и Киселев были вполне в курсе всей этой истории и, более того, знали о существовании специального «доклада» императору о поведении командира Вятского полка, сомнений быть не может. Этот «доклад» как самая вероятная причина снятия Кромина с должности упоминается в письме Пестеля к Киселеву, датированном концом 1821 года. Безусловно, именно они ввели в курс дела графа Витгенштейна. Более того, в июне 1821 года, во время летних лагерей, Киселев поставил в известность о существовании «доклада» и самого Кромина, присовокупив при том, что на его место уже назначен другой человек.
Логично предположить, что «доклад» был составлен если не лично Пестелем и Киселевым, то по крайней мере с их ведома и одобрения. При этом бумага давно была отослана «наверх», в царское окружение. Видимо, до поры этот документ придерживали, надеясь на успех личной беседы Киселева с императором и пытаясь не прибегать к крайним мерам. И только после того, как император «повременил» с заменой Кромина на Пестеля, «докладу» был дан ход.
Однако Александр I согласился на замену Кромина далеко не сразу. В Петербурге материалы расследования Раевского были получены в середине августа 1821 года. Судьба Кромина была уже предрешена, однако государь опять решил «повременить» и не отдал приказ о его снятии.
4 октября 1821 года Волконский направляет Витгенштейну отношение, в котором по результатам «исследования» Раевского излагает суть «происшествия» с Кроминым. «Его императорское величество высочайше повелеть соизволил обстоятельство сие представить рассмотрению вашего сиятельства», — пишет он.
28 октября 1821 года Витгенштейн отвечает на отношение Волконского. Стараясь ускорить замену Кромина Пестелем, он не без некоторого злорадства сообщает: «Долгом почитаю сказать, что хотя партикулярные слухи и дошли до меня о сем происшествии, но как господин Кромин высочайше назначен был командиром полка в то время, когда представляем был другой, то и оставил я оные без дальнейшего исследования. Не взирая на сие, всегдашнее мнение мое было, что офицеру не токмо помрачившему звание свое подобным ему поступком, но даже впавшему в некоторые сомнения по поводу оного, не свойственно и вместе неосторожно поручать какую-либо часть в управление, а тем паче еще полк; ибо нигде дух и свойство начальника не имеет столь сильного и прямого влияния на подчиненных, как в занятии сей должности. Излагая таковое понятие мое о сем предмете, я почитаю весьма полезным без всякого дальнейшего исследования удалить полковника Кромина от командования полком, и если угодно будет его императорскому величеству, то уже по исполнении сего произвести исследования законным порядком, которое, впрочем, не полагаю особенно нужным, ибо гласность сего происшествия может быть предосудительна и обидна вообще для звания и места, им ныне занимаемого».
В делах штаба 2-й армии сохранился черновик этого отношения Витгенштейна к Волконскому, написанный почерком Пестеля. Именно этот документ и решил наконец дело в его пользу.
1 ноября 1821 года Пестель произведен в полковники.
15 ноября 1821 года Пестель получает под свою команду Вятский пехотный полк.
17 ноября 1821 года Волконский извещает Витгенштейна о том, что император «высочайше повелеть соизволил: во уважение засвидетельствования вашего об отличной службе и способностях Смоленского драгунского полка полковника Пестеля, назначить его полковым командиром Вятского пехотного полка на место Кромина, а сего отчислить по армии, случившееся же с ним происшествие в Киеве исследовать непременно законным образом во всей подробности».
9 декабря 1821 года Киселев составляет последнее во всей этой истории отношение к Волконскому: «За производство и назначение Пестеля благодарю ваше сиятельство и уверяю, что государь в нем будет иметь офицера хорошего и усердного».
Так 28-летний Павел Пестель «не в срок» становится полковником и полковым командиром. Следствие же по делу Кромина тянулось долго: в 1826 году он, как офицер, «подвергшийся преступлению», был в административном порядке сослан в действующую армию на Кавказ.
Размышляя о Пестеле — полковом командире, дореволюционные историки называли его «негодяем» и «изувером-доктринером», «запарывавшим своих солдат». Эта оценка восходит к показаниям капитана Вятского полка, доносчика Аркадия Майбороды: «Полковник Пестель то ласкал рядовых, то вдруг, когда ожидали покойного императора в армию, подвергал их жестоким и, вероятно, незаслуженным наказаниям. «Пусть думают, — говорил, — что не мы, а высшее начальство и сам государь причиною излишней строгости».
Но знакомство с полковыми документами подобный взгляд на Пестеля опровергает. В отношении солдат он вовсе не был «изувером-доктринером». «Телесное наказание должно быть употреблено в одних случаях самой крайности, — гласил его приказ по полку, отданный 7 октября 1822 года, — когда все прочие средства истощены и оказались истинно совершенно недостаточными. За непонятливость наказывать есть грех и безрассудность. Ленивый же и упрямый пеняет на себя одного, если побоям подлежать будет».
Однако, как явствует из этого же текста, и филантропом в отношении солдат Пестель не был тоже. Безусловный противник всякой агитации среди нижних чинов, он считал, что «солдат всегда должен быть безгласен и совершенно безгласен, исключая того случая, когда на инспекторском смотре его начальники опрашивают о претензиях». В отношении солдат он был очень строгим — но в то же время и справедливым начальником.
Солдат, по его мнению, должен следовать за своим командиром беспрекословно, не спрашивая, зачем и куда его ведут, — и палки в Вятском полку призваны были создать атмосферу безусловного подчинения приказам командира. Использование палок, никак не связанное с «высочайшими» смотрами, подкреплялось и целым рядом других дисциплинарных мер.
Так, первое, что сделал Пестель, приняв полк, — он перетасовал солдат в ротах и батальонах: «все должностные нижние чины, мало-мальски не удовлетворявшие своему назначению, были смещены и заменены другими, более подходящими. Последовали… и переводы нижних чинов; многие неспособные и малоумеющие были переведены во 2-й батальон (резервный. — О. К.), из которого в 1-й и 3-й батальоны переводились хорошие по фронту нижние чины» — и такие переводы впоследствии практиковались неоднократно. Перетасовка солдат преследовала не столько фрунтовые, сколько дисциплинарные цели: таким образом рвались старые связи, солдаты оказывались в новом для себя коллективе, под начальством нового офицера.
Приказом по полку были созданы специальные сыскные команды — для поиска многочисленных дезертиров. Поощрял полковник и доносительство: за поимку каждого беглеца была назначена награда в один рубль. Кроме того, Пестель велел отослать от полка всех женщин, состоящих в незаконной связи с нижними чинами, — видимо, их присутствие казалось командиру важным фактором расстройства дисциплины.
Для того чтобы полк был готов участвовать в будущей революции, солдаты должны были быть хорошо обучены военному делу. Вятский же полк до Пестеля считался одним из самых слабых во всей армии по строевой выучке. Поэтому очень много сил Пестель отдал «шагистике»: его приказы по полку полны замечаний о порядке стрельбы и построении ротных шеренг, состоянии амуниции и обучении музыкантов.