В своем стремлении довести полк до желаемого совершенства командир вятцев брал уроки у командира 17-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Сергея Желтухина — известного всей армии фрунтовика и палочника, изобретателя учебного «желтухинского» шага. Генерал по просьбе полковника лично осматривал полк. Судя по сохранившейся переписке Пестеля с Желтухиным, командир полка был действительно благодарен генералу за помощь. И Пестель оказался талантливым учеником Желтухина.
Впоследствии, узнав об аресте Пестеля, перепуганный Желтухин проявил чудеса распорядительности. Он, в частности, провел фантастическое по своей глупости «следственное действие»: повальный обыск у офицеров и солдат своей дивизии. Очевидно, до генерала дошли слухи о поисках «Русской Правды» — при обыске искали «какую-то книжку». В результате корпусный командир Сабанеев вообще отстранил Желтухина от производства следствия в его дивизии — по «нескромности, мстительному и недоверчивому характеру» генерал-лейтенанта. Сабанеев резонно рассудил, что «подобное поручение человеку его свойств сделается всем известным» и заговорщики наверняка примут меры к уничтожению компрометирующих документов.
«Фрунтовые» усилия Пестеля не пропали даром. В октябре 1823 года на Высочайшем смотре 2-й армии Вятский полк оказался одним из лучших — и его командир получил от императора три тысячи десятин земли.
В Вятском полку не было ни одного ротного командира, который бы не соглашался с дисциплинарными мерами полковника, отказывался бить своих солдат. Особой жестокостью отличался командовавший 6-й мушкетерской ротой капитан Урбанский. В начале 1826 года солдат этой роты Павел Игнатьев принес жалобу на Урбанского за то, что во время ротного учения «за сбитие с ноги» капитан приказал унтер-офицеру Васильеву бить его палками. «А сей, взявши палки, хотел только бить, — то капитан Урбанский, увидевши, тотчас подбежал к нему, спросил, зачем тонкие палки, и, вырвав оные ему из рук, заставил других унтер-офицеров бить его оными, после того приказал ломать таковые из плетня унтер-офицерам Ткаченку и Ермолаеву». Вырванными из плетня палками рядовой получил 500 ударов.
По итогам следствия капитану Урбанскому было предложено оставить службу.
Вообще, отношения Пестеля с офицерами Вятского полка немногим отличались от его взаимоотношений с солдатами — с той только разницей, что офицеров он, конечно, не бил. Так же, как и нижних чинов, Пестель постоянно перетасовывал ротных командиров. К концу 1825 года в ротах вообще не осталось ни одного «своего» командира: большинство из них были переведены в другие полки или вовсе оказались в отставке, а на их место были приглашены новые. К подбору кадров Пестель подходил очень серьезно: каждый офицер, служивший в полку, должен был быть обязан своей карьерой лично ему.
Конечно, такая политика многим из подчиненных Пестеля не нравилась. Но командир не принимал никаких советов от офицеров: протестовавшие становились первыми кандидатами на удаление из полка. Так, например, произошло с майором Гноевым — видимо, в 1822–1823 годах именно он возглавлял офицерскую оппозицию новому командиру. Путем настойчивых просьб, адресованных Киселеву, Пестель добился своего: в марте 1823 года майор Гное-вой был переведен в другой полк. Другие офицеры, державшие его сторону, получили отставку — и этим обстоятельством полковник остался очень доволен. Пестеля смущало только то, что «оставшихся больше, чем следовало бы». «Я желал бы нового массового увольнения», — признавался он в письме к Киселеву.
Переведенный в 1824 году в Вятский полк член тайного общества майор Николай Лорер был очень удивлен теми порядками, которые он там застал. Будучи личным секретарем Пестеля по делам общества, он мог позволить себе критику в адрес своего патрона и не стеснялся открыто не соглашаться с пестелевской «системой командования полком». Он утверждал, что солдаты «не знают и не любят» командира, а офицеры просто боятся его. Судя по мемуарам Лорера, Пестель не рассердился на честного майора: его слова он просто пропустил мимо ушей. Конечно, полковник прекрасно знал, что действительность была вовсе не таковой, как ее представлял себе мало искушенный в делах военного управления Лорер.
Атмосфера безусловного подчинения и личной зависимости подчиненных от командира сделала свое дело: Вятский полк к концу 1825 года представлял собой прекрасно обученную, сплоченную вокруг командира войсковую единицу. Пестель рассчитывал на свой полк в качестве ударной силы будущей революции — именно вятцы должны были прийти в Тульчин, арестовать главную квартиру 2-й армии и тем дать сигнал к восстанию. Надежды Пестеля на свою команду были вполне обоснованными. Несмотря на крайнюю жесткость командира в отношениях с подчиненными, в полку его все же любили и готовы были пойти за ним куда угодно. Пестель был для солдат хорошим начальником, суровым, но справедливым.
После казни Пестеля Высшая полиция 2-й армии установила за Вятским полком наблюдение. И секретные агенты доносили по начальству о том, что «все нижние чины и офицеры непременно жалеют Пестеля, бывшего их командира, говоря, что им хорошо с ним было, да и еще чего-то лучшего ожидали, и только стоит вспомнить кому из военных Пестеля, то вдруг всякий со вздохом тяжким и слезами отвечает, что такого командира не было и не будет». Солдаты передавали друг другу слова любимого командира, якобы сказанные им перед смертью, «что он, Пестель, что посеял, то и взойти должно, и взойдет впоследствии непременно».
Правда, о том, что же собирался их командир «посеять» и что впоследствии должно «взойти», у солдат были весьма смутные представления. Многие из них, например, были уверены, что полковник собирался с их помощью «резать» окрестных «жидов». «Один рядовой говорил: «ежели бы был с нами Пестель, то мы бы всех евреев вырезали». То же говорили еврею Ицку четыре рядовые 1 гренадерской роты, при возвращении с караула из Каменец-Подольска», — сообщали агенты.
Самый известный пример личной преданности нижних чинов к Пестелю — история его денщика, рядового Вятского полка Степана Савченко. От него следователи пытались добиться сведений о круге конспиративных знакомств полковника, о том, какие разговоры велись в квартире Пестеля, где и кем спрятаны его «тайные бумаги». Денщика допрашивали в Тульчине, а потом отослали в Петербург, в ведение Следственной комиссии, и заключили в Петропавловскую крепость. Но закованный в кандалы Савченко в показаниях просто перечислял известных ему офицеров — которые «ходили» к Пестелю по долгу службы. Он утверждал, что, узнав о смерти императора, командир полка «едва ли мог дышать от скорби». Савченко давал показания и о том, что незадолго до ареста Пестель в кругу своих друзей сожалел «о смерти покойного государя» и пил «за здоровье императора Константина Павловича».
Зная и имена тех, кто прятал бумаги Пестеля, и место, куда ее должны были спрятать, денщик, несмотря на «расспросы и внушения», «отрекался неведением и прибыл в совершенном запирательстве». Впоследствии Степана Савченко перевели на службу в один из полков Кавказского корпуса.
Остались верны уличенному в «преступных намерениях» командиру и офицеры Вятского полка. Ярчайший пример тому — следствие по делу об офицерской дуэли, которое велось при полку с 1825 по 1828 год.
В марте 1825 года, еще при Пестеле, подпоручик Вятского полка Григорьев убил на дуэли поручика того же полка Скибицкого. Полковой командир тут же подал начальству рапорт о случившемся, было наряжено следствие. Руководил следствием полковник Леман — командир Пермского пехотного полка, участник заговора и приятель Пестеля. Расследование было долгим: Григорьев всячески изворачивался, желая преуменьшить свою вину. Офицеры — секунданты и свидетели дуэли — тоже не желали подводить сослуживца и давали уклончивые показания.
В апреле 1826 года, когда стало ясно, что Пестель будет осужден, и осужден сурово, Григорьев заявил, что драться со Скибицким его заставил бывший полковой командир. Пестель, узнав о ссоре двух офицеров, якобы сказал подпоручику: «Ежели ты не разделаешься благовидною манерой и не окончишь всего до 6 часов, то я тебя тогда своим пистолетом в лоб». По словам Григорьева, полковник Леман, связанный с Пестелем «отношениями» по тайному обществу, специально не давал ему возможности рассказать на следствии правду.