В ходе расследования, проведенного в штабе корпуса, оказалось, что в июле 1825 года князь Сибирский взял из артельной кассы Вятского пехотного полка 12 тысяч рублей — весьма внушительную сумму, и деньги эти были выданы князю лично Пестелем. Дата выдачи этих денег тоже, конечно, была не случайной: именно в июле 1825 года Сибирский получил из Министерства финансов требование о немедленной выплате предоставленной в 1815 году ссуды.
Предпринимая комбинацию с артельными деньгами, Пестель и Сибирский позаботились о соблюдении внешних приличий. Сибирский написал «повеление» «о получении сей суммы» и о том, что деньги эти предназначены для «определения» в ломбард. Правда, за полгода, прошедшие до ареста полковника, он ни разу не поинтересовался судьбою этих денег, впоследствии же ведавшая подобными вкладами экспедиция сохранной казны Санкт-Петербургского опекунского совета отозвалась полным неведением о них.
После этого Пестель вполне реально мог рассчитывать если не на поддержку, то на лояльность своего дивизионного командира. Расписка Сибирского в получении этих денег хранилась в полку — и Бестужев-Рюмин, скорее всего, говорил правду о надеждах заговорщиков на 18-ю пехотную дивизию.
Очевидно, что не только князь Сибирский пал жертвой «финансовой политики» Пестеля. Согласно документам, командир бригады генерал-майор Кладищев вынужден был в июне 1827 года внести 6 тысяч рублей в счет амуничных денег Вятского полка. По некоторым сведениям, Пестеля и Кладищева связывали не только «деловые отношения», но и личная дружба. У Пестеля и его бригадного генерала была возможность постоянного ежедневного общения: штаб бригады, как и штаб Вятского полка, находился в местечке Линцы.
Таким образом, к концу 1825 года Пестель мог быть полностью уверен в собственном полку, а также и в том, что дивизионный и бригадный командиры не смогут эффективно противиться будущей революции. Были у него и свободные деньги — по крайней мере, для того, чтобы начать военную революцию.
Глава 14
«ПЕСТЕЛЬ ТРЕБОВАЛ,
ЧТОБЫ МОРДВИНОВ ДРАЛСЯ»:
ПОЧЕМУ В 1823 ГОДУ НЕ ПРОИЗОШЛА
РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Анализируя служебную деятельность декабристов, и в первую очередь лидеров заговора, трудно, практически невозможно противостоять давно укоренившимся в русской культуре представлениям об эпохе 1820-х годов. Согласно этим представлениям, время декабристов — это время романтического героизма, жертвенности и честности. «Декабрист в повседневной жизни» представляется нам смелым и решительным оратором, проповедником, смысл жизни которого — донести до людей собственные идеи.
Представления эти ошибочны в самом своем основании. Декабристы стремились разрушить «государственный быт России»; делать это методами убеждения было бесполезно. Коль скоро декабристы хотели победить, они должны были принять правила игры, существовавшие в реальном русском обществе и реальной русской армии. Правила же эти не несли в себе совершенно ничего героического и рыцарственного. Армия тех лет — это место постоянных интриг, неумеренного казнокрадства, доносов. Естественно, что те члены тайного общества, которые обладали в армии хоть какой-нибудь действительной властью, во всем этом участвовали. И чем лучше им удавалось вписаться в повседневный военный быт, тем больше у них было шансов реализовать свои идеи.
Приняв в 1821 году должность полкового командира, Пестель по-прежнему с напряженным вниманием следил за ситуацией в Тульчинском штабе. Более того, его роль в штабных интригах после 1821 года резко активизируется.
Правда, лично участвовать в штабных интригах, не присутствуя в Тульчине, Пестелю было достаточно сложно. И задача непосредственной подготовки армии к революции легла на плечи alter ego Пестеля, сопредседателя Директории генерал-интенданта Юшневского.
Алексей Петрович Юшневский был на семь лет старше Пестеля, к 1821 году он уже стал мудрым и опытным чиновником. Выходец из круга провинциального дворянства средней руки, окончивший с серебряной медалью Благородный пансион Московского университета, он состоял на службе с 1801 года. И до 1823 года успел сделать многое: за его плечами, например, была деятельность в Бессарабии во главе правительственной комиссии по исследованию положения болгарских переселенцев.
В 1806–1812 годах, спасаясь от войны, из Болгарии через Молдавию и Валахию на русскую территорию, в Бессарабию, перешли несколько тысяч болгарских семей. После войны им было предоставлено право вернуться на родину. Однако мало кто из переселенцев этим правом воспользовался. Болгария, как и многие другие европейские страны, была занята Турцией, и переселенцы боялись мести своих правителей.
Интересы переселенцев вошли в противоречие с интересами местных помещиков и местных властей. Помещики и власти не только не помогали болгарам, но и всячески стремились распространить на них феодальную зависимость — поскольку те обосновались на частных землях. Крепостного права в российском понимании этого слова в Бессарабии не было, однако крестьяне, живущие на помещичьей земле, обязаны были исполнять в пользу хозяина многочисленные повинности.
Болгары, не желая эти повинности исполнять, бросали нажитое имущество и пытались уйти с частных земель на земли казенные. Однако их стали возвращать обратно силой. Переселенцы писали жалобы военному и гражданскому начальству и даже самому императору. Они просили позволения выбрать собственное самоуправление и составить «особое войско на правах донских казаков». С положением болгар нужно было срочно разбираться, иначе дело вообще могло закончиться бунтом.
Приехав в Бессарабию и вникнув в положение дел, Юшневский решительно принял сторону переселенцев. Он утверждал, что насильственное возвращение болгар на частные земли незаконно, как незаконны и попытки помещиков закрепостить их. «Таковые претензии помещиков не могли бы быть и приняты, ибо переселенцы перешли из-за Дуная не по их приглашению и водворены без их иждивения», — утверждал он. В итоге местным помещикам не удалось закрепостить переселенцев — последним было позволено переселиться на казенные земли и завести у себя подобие самоуправления.
Очень многие из «людей 1820-х годов» — и декабристы, и недекабристы — считали крепостное право «позором» и тормозом в развитии страны. Но большинство ограничивалось лишь разговорами о вреде «крепостного состояния» в разных его проявлениях, о желательности его ограничения и отмены; на решительные действия против «позора крепостничества» мало кто мог отважиться. Юшневский же лично спас от феодальной зависимости несколько тысяч человек — и в связи с этим его участие в заговоре декабристов представляется вполне обоснованным и логичным.
Членом Союза благоденствия Алексей Юшневский стал во второй половине 1819 года — практически одновременно с назначением на должность генерал-интенданта 2-й армии. Звезда Юшневского-заговорщика взошла в 1821 году. Своим исключительным авторитетом второго человека в армии он поддержал образование Южного общества, не согласившись с роспуском тайной организации на московском съезде. И вполне логичным в контексте предшествующих событий оказалось избрание Юшневского — вместе с Пестелем — директором, руководителем Южного общества. Обоим членам Директории была вручена «полная власть над членами».
За годы чиновничьей службы Юшневский приобрел те качества, которых не было в Пестеле: крайнюю осторожность и разборчивость в средствах для достижения цели, нежелание идти на неоправданный риск, умение разбираться в людях. Единомышленники запомнили его как «добродетельнейшего республиканца», «стоика во всем смысле слова», никогда не изменявшего «своих мнений, убеждений, призвания», «умом и сердцем» любившего свое отечество. «Ровность его характера была изумительная», — вспоминал о нем один из его знакомых. Анализируя деятельность Юшневского, историки отмечали его «спокойный разум осторожного политика». В Директории Пестель и Юшневский прекрасно дополняли друг друга.