Статус обоих южных директоров был равным, равными были и их полномочия. Как установило следствие, полномочия эти состояли «в надзоре за исполнением установленных обществом правил, в сохранении связи между членами и управами, в назначении председателей по управам, в принятии членов в бояре и в присоединении к Директории новых членов или председателей». При этом отношения южных директоров строились на взаимном доверии. Пестель и Юшневский договорились «действовать в случаях не терпящих отлагательства именем Директории без предварительного между собою сношения, в полной уверенности, что другой член подтвердит его действие». Все годы существования заговора они были единомышленниками и верными соратниками. Вообще, согласно справке, составленной по итогам следствия над Юшневским, он «разделял все злодейские замыслы общества, знал о всех преступных его сношениях, действиях и связях и как начальник сего общества одобрял оные».
Юшневский полностью одобрял «Русскую Правду» с ее идеей республики и диктатуры, был активным сторонником цареубийства. Более того, он помогал Пестелю в работе над «Русской Правдой», редактируя программный документ Южного общества. Этот документ вполне отвечал политическим воззрениям Юшневского — отмена крепостного права декларировалась в нем в качестве неотложной меры.
Правда, Юшневский не был теоретиком заговора. В отличие от Пестеля он не стремился стать в случае победы заговорщиков военным диктатором. Пестель видел его на должности министра финансов в новом правительстве. Вообще он казался многим декабристам как на юге, так и в Петербурге фигурой чисто декоративной, важной Пестелю лишь по тому уважению, которым он пользовался во 2-й армии как генерал-интендант.
Собственно, в тайном обществе Юшневский действительно играл вторую роль; ни о каких самостоятельных, не согласованных с Пестелем его инициативах историкам не известно. Более того, за все время пребывания в тайном обществе он принял в заговор только лишь одного нового члена. Даже его младшего брата Семена, чиновника канцелярии главнокомандующего Витгенштейна, в тайное общество принял Пестель — без ведома генерал-интенданта. При этом, согласно показаниям самого Семена Юшневского, генерал-интендант, узнав о его вступлении в заговор, не попытался противостоять Пестелю, не удержал брата «от необдуманного и пагубного шага». Вообще до конца 1825 года Юшневский ни разу не позволил себе публично не согласиться с какой-либо инициативой Пестеля — по крайней мере, сведений об этом не сохранилось.
Но в деле реальной подготовки революции Юшневский был фигурой ключевой и знаковой. Очевидно, что именно этим он и был интересен Пестелю. Без Юшневского все планы непосредственного вооруженного выступления оказывались пустыми разговорами.
Казалось бы, в связи с назначением Юшневского генерал-интендантом перед заговорщиками открывались головокружительные финансовые возможности. Юшневский, получивший право распоряжаться деньгами армейского бюджета, мог, подобно своим предшественникам, понимать это право «расширительно». И тратить казенные деньги на нужды заговора.
Подтверждение этому найти нетрудно: в 1828 году, через два года после ареста и осуждения, на Юшневского был наложен огромный начет по интендантству — больше 300 тысяч рублей; эти деньги предстояло выплачивать родственникам осужденного. Но в 1839 году начет на Юшневского был снят и бывший интендант оказался совершенно оправданным в служебных преступлениях. «Первое чувство, произведенное во мне известием о разрешении от начета, было — удивление. В положении моем я считал это несбыточным. Благоговею перед правосудием, оправдавшим беззащитного!» — писал сам Алексей Юшневский оставшемуся на свободе брату Семену.
И если власти посчитали возможным официально оправдать каторжника в служебных преступлениях — значит, начет действительно был ошибочным. А Юшневский, будучи честным чиновником, не наживался на продовольственных подрядах и не присваивал казенных денег — пусть даже и для благородной цели революции в России. Для этой самой цели интендант использовал не украденные из казны деньги, а свое служебное положение.
Как установило следствие, ни один из чиновников интендантского ведомства 2-й армии, кроме самого генерал-интенданта, в заговоре не состоял. Юшневский был крайне осторожен и не желал, чтобы в его собственном ведомстве подозревали о его тайной деятельности. Он хорошо помнил печальную участь генерал-интенданта Жуковского. Его предшественник, ни в коей мере не будучи заговорщиком и пользуясь поддержкой главнокомандующего Беннигсена, все равно пал жертвой доноса. Начало же революции неминуемо должно было привести к перераспределению провианта и к большим тратам, и возможность подобного доноса на себя Юшневский не мог не учитывать. Поэтому генерал-интендант вообще сократил до минимума свой штат, старался вести самостоятельно все свои дела. Всеми силами Юшневский старался оградить себя и от контроля со стороны вышестоящих начальников.
Особая проблема — взаимоотношения Юшневского с главнокомандующим и начальником штаба 2-й армии. Главнокомандующий очень любил своего генерал-интенданта: в 1826 году на допросе Юшневский покажет, что Витгенштейн был для него «благотворителем», а сам он всегда пользовался «безусловною доверенностию» престарелого генерала. Главнокомандующий знал Юшневского не только как дельного чиновника, но и как сына своего близкого друга. В годы службы во 2-й армии генерал-интендант постоянно получал награды и повышения — «в воздаяние отлично ревностной и усердной службы».
Взаимоотношения Юшневского с Киселевым были совсем другими. Между начальником штаба и генерал-интендантом установилась стойкая взаимная неприязнь, тем более сильная, что по своему служебному положению они были совершенно независимы друг от друга. Ситуация осложнялась тем, что Витгенштейн по-человечески недолюбливал Киселева. Главнокомандующий помнил обиду, нанесенную ему снятием Рудзевича, Юшневский же был назначен на должность генерал-интенданта по его собственной просьбе. И одна из первостепенных задач Киселева состояла в том, чтобы поколебать «доверенность» Витгенштейна к своему интенданту.
В частной переписке начальник штаба неоднократно отмечал «слабости» Юшневского на интендантском посту. «Юшневский — человек правил строгих, но не знает ремесла своего, слаб с подчиненными и не умеет преодолеть затруднения, от сей части нераздельные», — писал он Закревскому. Но до поры до времени он вынужден был мириться со «слабостями» интенданта: главнокомандующий стоял за него горой. Киселев должен был — коль скоро он хотел пользоваться «благорасположением» Витгенштейна — активно помогать Юшневскому.
Вообще, если не считать мелких стычек с начальником штаба, первые два года интендантской деятельности Юшневского прошли спокойно. Никаких серьезных нареканий на генерал-интенданта не было; казалось, армия после бурной «деятельности» Порогского, Жуковского и Стааля могла вздохнуть спокойно. В сентябре 1820 года по представлению Витгенштейна генерал-интендант получил очередной чин — статского советника. Юшневский и Киселев вместе работали над составлением истории Русско-турецких войн конца XVHI века: для этой истории Юшневский писал статистическую часть, Киселев же взял на себя общее редактирование.
Но наступил 1823 год — и ситуация в штабе резко изменилась. Причем хрупкий баланс нарушили сами декабристы, неверно рассчитавшие ситуацию и явно переоценившие свое влияние и свои возможности.
Давно замечено, что начало 1823 года — совершенно особый период в жизни Южного общества, период резкой активизации деятельности заговорщиков. В январе этого года в Киеве состоялся съезд южных руководителей. Это был самый важный съезд в истории общества: ни на одном совещании ни до, ни после него столь масштабные решения не были обсуждаемы и принимаемы. При этом и форма проведения съезда была непохожа на большинство других декабристских совещаний. Вместо разговоров «между Лафитом и Клико» было организовано официальное заседание с формальным голосованием по обсуждавшимся вопросам.