На съезде кроме Пестеля и Юшневского присутствовали Сергей Волконский, Василий Давыдов, Сергей Муравьев-Апостол и юный, только недавно принятый в заговор Михаил Бестужев-Рюмин. Согласно показаниям Бестужева-Рюмина и Давыдова, Пестель, председательствовавший на съезде, «торжественно открыл заседание» и предложил на обсуждение несколько теоретических вопросов: относительно введения в России республиканского правления, формы будущих демократических выборов («прямые» или «косвенные»), планировавшегося после революции передела земельной собственности, религиозного устройства будущего государства.
Говорили и о тактических установках будущей революции: Пестель утверждал, что «действие» надо начинать в Петербурге «яко средоточии всех властей и правлений» и что задача Южного общества состоит в «признании, поддержании и содействии» петербургским революционерам. Возражая ему, Сергей Муравьев снова предлагал немедленные и решительные действия на юге.
Главный вопрос, который Пестель поставил перед участниками съезда — вопрос о цареубийстве в случае начала революции. Бестужев-Рюмин показывал: «Пестель спросил потом у нас: согласны ли мы со мнением общества о необходимости истребления всей императорской фамилии. Мы (имеются в виду сам автор показаний и его друг Сергей Муравьев-Апостол. — О. К.) сказали, что нет. Тут возникли жаркие и продолжительные прения: Муравьев в своем мнении устоял, а я имел несчастие убедиться доводами Пестеля». Сведения эти подтверждал и Сергей Муравьев: «Мнения членов были: Пестеля, Юшневского, В. Давыдова, князя Волконского: истребить всех. Бестужева: одного государя. Мое: никого».
Несмотря на «жаркие и продолжительные прения» по вопросу о теоретической возможности «истребления» императорской фамилии, Пестель заставил собравшихся рассмотреть этот вопрос и в практической плоскости. Он вынес на обсуждение свой проект разделения будущего революционного действия на «заговор» и «собственно революцию».
«Заговор», по мнению Пестеля, должен быть осуществлен особым «обреченным отрядом» людей, формально не принадлежавших к обществу. Целью этого «заговора» было цареубийство, а возглавить «обреченный отряд» мог бы, по мысли руководителя Южного общества, его старый приятель Михаил Лунин — человек, известный своей решительностью и отвагой. «Ежели бы такая партия была составлена из отважных людей вне общества, то сие бы еще полезнее было», — показывал на следствии сам Пестель. Совершенное в столице цареубийство должно было стать сигналом к началу «собственно революции» — революционного выступления армии.
Анализируя повестку дня киевского съезда 1823 года, нельзя не увидеть в ней целый ряд нелогичных моментов. Так, например, согласно идеям того же Пестеля, после победы революции надлежало установить многолетнюю диктатуру Временного революционного правления — а не проводить выборы. Не имело практического смысла и обсуждение вопроса об «обреченном отряде»: людей, готовых в него войти, у Пестеля не было, а с Михаилом Луниным он, служа в Тульчине, много лет не виделся. Цареубийство же как необходимый элемент революционного плана было принято уже давно, при образовании в 1821 году Южного общества.
Главная задача проводившего съезд Пестеля была вовсе не в обсуждении совершенно неактуальных проблем. Задача была в другом: добиться единства главных участников заговора. Как и за несколько лет до этого, во времена Союза спасения, Пестель с помощью голосования за цареубийство цементировал свою организацию. Сергей Волконский, один из ближайших друзей Пестеля, посвященный во многие его планы, впоследствии писал в мемуарах: южная Директория использовала обсуждение проектов цареубийства как «обуздывающее предохранительное средство к удалению из членов общества; согласие, уже не дававшее больше возможности к выходу».
И здесь логично задать вопрос о том, почему именно в начале 1823 года Пестелю понадобилось подобным образом цементировать свою организацию. Ответ можно найти, анализируя служебную деятельность другого южного директора — Юшневского.
В самом начале 1823 года, очевидно, за несколько дней до киевского съезда, генерал-интендант составил и отправил в Петербург, в Главный штаб, смету армейских расходов на 1823 год. Для содержания 2-й армии Юшневский запросил сумму в 10 миллионов 600 тысяч рублей. И эта сумма оказалась на 1 миллион рублей больше, чем та, которой армия «довольствовалась» в 1822 году. Бюджет увеличивался, несмотря на то, что закупки продовольствия для армии на 1823 год оказались на редкость удачными для казны. Составляя такой бюджет, Юшневский, очевидно, надеялся на «своих людей» в окружении императора. В Петербурге бюджет поддержал начальник Главного штаба князь Петр Волконский.
Юшневского, скорее всего, одушевляла надежда на то, что Александр I подпишет бюджет, не читая его. Но бюджет внимательно прочитал граф Аракчеев — главный недруг Петра Волконского в царском окружении. И император получил этот документ уже с комментариями Аракчеева. Судя по резкой и мгновенной реакции царя и последовавшими за этим событиями, предполагаемое увеличение бюджета показалось чрезмерным. И в данном случае возмущение царя можно понять: в 1823 году не намечалось ни войны, ни передислокации крупных подразделений. Экономика страны была в тяжелейшем кризисе, вызванном постоянными войнами начала XIX века. За полгода до представления сметы Александр I особым рескриптом объявил «необходимость в уменьшении государственных расходов на 1823 год». По военному ведомству в целом эти расходы должны были, по мысли императора, уменьшиться на 37 миллионов рублей.
Неосторожные действия генерал-интенданта, сразу же попавшего под подозрение в «злом умысле», можно, конечно, попытаться объяснить заботой о нуждах армии. Однако вряд ли Юшневского настолько волновали армейские нужды, что ради них он был готов даже вступить в прямой конфликт с царем. Вернее другое: именно в 1823 году южные заговорщики планировали начать военную революцию. Для движения армии требовались деньги — и Юшневский попытался их добыть вполне легально, путем увеличения бюджета.
Если принять эту версию, то тогда понятна и настойчивость Пестеля, заставившего участников киевского съезда обсуждать цареубийство и формально голосовать за него. Главные деятели тайного общества, не посвященные в «план 1823 года», должны были, не задумываясь, поддержать революцию. Собственно, после киевского съезда иного выбора у них не осталось. Выступить против действий Пестеля и Юшневского они просто не могли — за согласие на цареубийство всем им грозила смерть.
1823 год — год резко возросшей активности эмиссаров Пестеля в Петербурге. В феврале этого года, сразу же после съезда, в столицу отправляются сразу два его участника — Сергей Волконский и Василий Давыдов. Некоторое время спустя вслед за ними едет не участвовавший в съезде, но весьма информированный в делах общества князь Александр Барятинский. Все трое эмиссаров имели при себе письма Пестеля к Никите Муравьеву. Никиту Муравьева, своего старинного друга, южный лидер пока еще считал собственным единомышленником в столице. По показанию князя Барятинского, Пестель поручил ему устно передать Никите Муравьеву, что южные заговорщики «непременно решились действовать в сей год». От Муравьева Пестель потребовал «решительного ответа»: «могут ли и хотят ли» северяне «содействовать нашим усилиям».
Документы позволяют выяснить и конкретные детали разработанного Пестелем плана. Руководитель Директории считал, что начинать должны столичные заговорщики — без них попытка поднять войска приведет к бесполезному кровопролитию. «Приступая к революции, — показывал он, — надлежало произвести оную в Петербурге, яко средоточии всех властей и правлений». Изоляция или даже убийство царя вне столицы ничего, по мнению Пестеля, не решали: реальная власть все равно оставалась в руках старой петербургской администрации. Эта администрация смогла бы двинуть на восставшие части значительные военные силы. И исход событий в таком случае спрогнозировать было бы трудно.
Другое дело — если бы столичная администрация оказалась парализованной, занятой проблемами, связанными с подавлением центрального восстания. 2-я армия, по замыслу Пестеля, должна была двинуться на Петербург, демонстрируя поддержку восстания и угрожая тем, кто захочет ему воспротивиться. При благоприятном стечении обстоятельств такой ход событий привел бы к быстрому коллапсу и победе заговорщиков. «Наше дело в армии и губерниях было бы признание, поддержание и содействие Петербургу», — показывал Пестель на следствии.