Он плохо спал, по ночам мог только дремать несколько часов. Однажды его и без того кратковременный сон был прерван шумом, проникавшим во дворец с улицы, — народ уже за полночь толпился перед его воротами, чтобы получить бесплатные места на завтрашнее представление в цирке. Рассвирепев, он послал своих телохранителей, и они кнутами разогнали многотысячную толпу. Началась страшная паника. В дикой давке и столпотворении погибли сотни мужчин и женщин.
Бои гладиаторов происходили в дневное время. Натянутые над амфитеатром козырьки из парусины защищали зрителей от солнца. Калигула, будучи порой в игривом настроении, повелевал свернуть козырьки и бросал в жертву палящим лучам знойного южного солнца публику на дешевых местах. А чтобы никто не мог сбежать, его солдаты перегораживали все выходы.
«Хороша» была и другая «шутка»: когда в голодные годы народ более всего нуждался в обычной бесплатной раздаче хлеба, он вдруг закрывал все житницы. И только с тем, чтобы родить новый каламбур. Выражение «объявить войну» он переиначил шутки ради: теперь-де он «объявляет голод народу».
Цирк он любил больше всего и особенно состязания возниц. Возницы, aurigae, были объединены в четыре фации (группы): белые, красные, синие и зеленые. На состязаниях носили соответствующего цвета короткую тунику и шапочку, а зрители соответственно этому демонстрировали, за кого они стоят. Любимцами Калигулы были зеленые. Он нянчился с ними, осыпал подарками, ночи напролет кутил с ними в конюшнях.
У него самого была скаковая лошадь по кличке Инцитат (Быстроногий). Это достойное животное содержалось в мраморной конюшне, кормили его из ясель из слоновой кости, пурпурная попона укрывала его от холода, а уздечка была усыпана драгоценными камнями. В канун состязаний солдаты императора обходили соседние дома, призывая народ к соблюдению тишины, чтобы какой-либо шум не потревожил покоя любимого животного. Кроме ослепительной конюшни, у благородного коня был еще собственный дворец, чтобы «принимать гостей», причем приглашения рассылались от имени коня. Потомкам известно, что Калигула назначил своего коня консулом. На самом деле этого не было; такое намерение было, это правда, только исполнить его не было времени.
Деньгами сорил он без оглядки; оставшиеся от Тиберия миллионы за год растаяли. Пришлось залезать в карманы подданных. Богатых граждан «за предательство» император приговаривал к смерти, их имущество подлежало конфискации в пользу «казны», то есть в пользу Калигулы. При составлении завещаний сам определял, какую сумму завещателю надлежит оставить императору, а когда документ был составлен, благодарный император проявлял заботу о том, — как правило с помощью отравленного питья, — чтобы наследство поскорее перешло в его руки. Когда у него родилась дочь, он разахался: вот-де теперь еще и отцовские заботы сваливаются на его бедную голову, и объявил сбор средств на будущее приданое девочки. И горе тому, кто не делал взноса.
С бедняков, у которых не было ни кола, ни двора, тоже взимал налог, и немалый. Например, с грузчиков взимали восьмую часть их заработка. Никакого освобождения от податей сборщики не знали. Внимание жадного до денег императора распространялось даже на уличных девиц: они должны были заявить, сколько стоит у них любовное свидание, исходя из этого им определяли налог с оборота.
Однако Калигула не мог устоять, чтобы не навредить ремеслу этих несчастных созданий и не уменьшить их заработка. На Палатине он открыл дорогущий бордель и стал в принудительном порядке заставлять знатных замужних аристократок служить в нем. Он разослал глашатаев на форумы и в прочие публичные места в городе, и они приглашали всякого, от мала до велика, посетить перечисляемых по именам знатных римлянок. Если у кого-то не хватало денег на такое, надо полагать, дорогое удовольствие, он помогал: давал в кредит под проценты, а его люди выкликали имя достойного гражданина, способствующего таким образом росту доходов императора.
Разнообразными способами выуживания денег он нагреб их кучу. Порой золотых монет в казне скапливались целые горы, так что он засыпал ими пол в одном из залов дворца и, обуянный страстью почувствовать монеты наощупь, ходил босиком по этому золотому настилу, а потом, ненасытный, катался по монетам всем телом.