Занавес.
«…Смысл и значение буквы „ять“ страшно утрачено, правописание через нее шатко. Ее и держат-то лишь в память о древнерусском!.. Можно было бы разобрать эту путаницу и установить особое правило или же остаться при одной букве „е“. Только буква эта очень перегружена, она и нынче уже произносится на шесть ладов…
Передай как-нибудь поклон Верочке Константинове, скажи, что – …»
Из письма, присланного ЮВЕНАЛИЕМ к ЛЮБОЧКЕ спустя еще два года.
Газета «Русскiй инвалидъ» за 18 июля…
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ИВАН ПАВЛОВИЧ.
НЮТА, его старая няня.
АЛЕША, его племянник.
САШЕНЬКА, его племянница.
Занавес.
Театр представляет собой не богатую и не бедную гостиную московского дома.
В глубине гостиной – фонарь из пяти окон, с мелкими оконными переплетами. В фонаре – сад, где есть финиковая пальма с пожелтевшими концами перьев, она произошла когда-то из косточки, брошенной в землю неизвестно кем. Виноградец оплел поверху оконные рамы, а теперь свободно падает вниз. В мелких плошках круглый год цветут темные фиалки.
Высокие напольные часы с ленивым медным маятником, с тяжелыми гирями. Они орехового корпуса, с башенным боем недельного завода. В башенке часов обустроена целая сцена, где райское дерево из жести с райским яблоком на нем. У дерева Адам и Ева. Жестяная Ева сначала срывает яблоко с дерева, а потом подает его Адаму. Жестяной Адам же печален и задумчив. А из‐за дерева, покачивая головою, выглядывает змей. Жесть местами тронута ржавчиной.
Диван черной кожи, у него на спинке шкафчики с гранеными стеклышками в створках, они запирались каждый на свой ключ, а теперь все ключи утеряны. Хорошо лечь разгоряченной щекой на его холодную кожу.
Черной кожи кресло, глубокое и холодное, со скамеечкой под ноги. Сиденье его когда-то было распорото, порез пришелся буковкой «У». Теперь он зашит черными шелковыми стежками. Если сесть в него, то сзади и не видно будет, что кто-то в кресле сидит. Темно-вишневый плед с кистями и пять крошечных подушечек для удобства, если случится вдруг сидеть долго.
Большая люстра затянута белой марлей, теперь запыленной и пожелтевшей. Иногда она сама, ни с того ни с сего, начинает вдруг покачиваться…
Бухарский ковер с драконами. На нем есть бурое пятно, несмываемое и несчищаемое ничем. Его посыпáли солью много лет подряд, и сами ворсинки на этом месте обросли легкими кристалликами соли. Поперек ковра – вытертая и облысевшая тропинка.
Черный буфет с отделениями для серебра, для вин, для сладостей. В детстве было интересно, спрятавшись в нижней колоде, подслушивать потайные разговоры отца с Нютой, а потом отца с матерью, а после матери с Нютой. И все кончалось слезами… А в отделении для салфеток был тайник, но про него все знали. И в отделении для вилок – тайник, но про него знали лишь некоторые, не все. Среди фарфоров есть и пастух с пастушкой, и Тальони с крылышками мотылька, и фавн с отломанной ногою. Пасхальные яйца из серебра и слоновой кости: серебряное заводится и позванивает, а костяное – заводится и кружится. Китайские, в мелких трещинках вазы, расписанные травами, где хранятся разные глупости.
Сине-черная обнаженная дева – светильник занимает особое место в гостиной. Она так изогнула одно бедро, что можно положить на него коробочку со спичками, и коробочка не свалится. У нее большой черный живот, и кажется, что она вот-вот родит сине-черного холодного младенчика. У нее видна черная пуговица соска. Черные ноги ее скрещены, меж них не заглянешь, и пальчик туда не вложишь. Зато весело, когда взрослых нет рядом, шлепнуть ее по широким черным ягодицам. А пальчики на ее черных ногах толстые и короткие, и мизинчик – с виноградную длинную ягодку.