Пьесы и тексты. Том 2

АЛЕША. Помню.

ИВАН ПАВЛОВИЧ. Ведь весело же было?! (Тоскуя.) Боже мой, как было весело!..

АЛЕША. Давай, дядя, напьемся! Есть ли у тебя в доме водка?

ИВАН ПАВЛОВИЧ (грустно). Нету.

АЛЕША. Давай пошлем! Или вот что! (Горячо.) Давай, поедем с тобою, я знаю одно такое место, и там мы с тобою напьемся по-свински!

Дядя молчит.

А потом, давай, поедем к блядям!

Дядя садится на диван. Спина его так напряжена, как будто он на приеме и ждет вызова.

Я знаю, где хорошие бляди есть!

Дядя молчит. АЛЕША вскакивает с кресла, ходит по ковру босиком.

Ты, дядя, знаешь, что такое французская любовь?

Дядя делает странный жест рукой, будто он на перроне и прощается.

Нет, мне сначала тоже это очень стыдным показалось!..

Дядя закрыл глаза. Как будто его здесь нету. АЛЕША помолчал. Потом присел перед дядей на корточки.

(Иначе.) Ну пойдем просто на улицу, погуляем?.. Ты мне выберешь самое красивое дерево, сейчас иней – это страшно, страшно красиво! Выберешь и подаришь. А я тебе тоже что-нибудь такое отыщу и подарю! Самую тощую лошадь! Самую старую собаку!..

Дядя не отвечает.

Ты уже два года не выходишь на улицу. Это уже болезнь, ты понимаешь?.. А ведь ты здоровый молодой мужчина! Два года – ни шагу из дому – это уже болезнь!

Дядя встает и идет к двери.

ИВАН ПАВЛОВИЧ (каким-то странным голосом, почти фальцетом). Я принесу тебе чаю.

АЛЕША. Это болезнь и ты можешь умереть от этого! Тебя в землю закопают!..

ИВАН ПАВЛОВИЧ (в дверях). С лимоном. Сахар не нужно размешивать.

АЛЕША. Постой! Нюта принесла мне чаю! Вот он! Постой!

ИВАН ПАВЛОВИЧ быстро выходит.

В землю закопают.

АЛЕША пошел за ширму. Роется там на столе.

Конечно! Конечно же!..

Вышел из‐за ширм и машет по воздуху письмом.

(Читает.) «…Не надо отвечать на это письмо! Не надо, не надо, хороший мой! Странно было бы вести переписку в моем теперешнем положении. Я очень благодарна тебе за все, что ты сделал для меня. Мы часто с Котиком гуляем по твоей улице, и я смотрю на твои окна. Смотри, говорю я Котику, – вон там живет очень хороший дядя… Она смотрит во все свои глазенки и ничего, конечно, еще не понимает. Она обязана своим рождением только тебе! И если бы не ты, ее не было бы на свете никогда! Муж мой об этом знает и тоже так считает, как я. С рождением Котика моя жизнь наполнилась смыслом, и я счастлива!.. Иногда мне кажется, что глазки у Котика – твои, хотя я знаю, что это не твой ребенок. Но я слишком долго смотрела в твои глаза…»

Обрывает чтение.

Сволочь!.. (Смеется.) Что они с нами делают! Что делают?!

Вошел ИВАН ПАВЛОВИЧ, но АЛЕША и не заметил его.

Дядя увидел письмо в АЛЕШИНЫХ руках. Замер.

(Читает.) «…Наступит день, и мы все соберемся вечером под нашим зеленым абажуром, и будем пить чай с засахаренными орешками (помнишь, как любила их!) и все мы скажем тебе, как мы тебе благодарны, и муж мой скажет, и я, и Котик тоже скажет! Она уже говорит слово „дуля“…»

АЛЕША увидел внезапно дядю. Растерялся.

ИВАН ПАВЛОВИЧ (он смутился). Алеша… Нельзя же читать чужие письма. Это очень непорядочно, Алеша…

АЛЕША. Прости. Подвернулось как-то…

ИВАН ПАВЛОВИЧ. Помнишь, когда ты подглядывал в купальне… Я тебя тогда очень сильно ударил… Кажется, из губы шла кровь… Уйди, пожалуйста, Алеша. Я очень прошу.

АЛЕША очень напугался. Он схватил один сапог, попытался его быстро надеть. Не получилось. Натянул до половины.

АЛЕША. Я сейчас. Я там надену. Ничего, ничего… Я – там.

И выбежал. Одна нога босая.

ИВАН ПАВЛОВИЧ поднял брошенное АЛЕШЕЙ письмо. И опустил его в китайскую вазу с мелкими трещинками, которая стояла на буфете. Помолчал. Потом сунул руку в вазу и достал оттуда целый ворох писем. Рассмеялся. И бросил все их туда снова.

ИВАН ПАВЛОВИЧ (гулко, в вазу). Хорошая, хорошая… хорошая моя! У вас очень хорошее, доброе сердце – и вы не можете делать гадкие вещи! Например – мучить хорошего, в общем-то, человека… Он просит вас только об одном… Не надо, не надо… не надо ко мне никаких писать писем!

И поставил вазу на место. Пауза. С большим интересом осмотрелся он вокруг.

Я все забыл. Я не помню ничего. Вот за окном шел сильный дождь… А окно было поднято вверх, и лень было его опускать. У них, знаете, окна почему-то не растворяются так по-простому наружу створками, а поднимаются вверх. И все думаешь, что вот – хлопнется рама сейчас вниз и полетят брызги стекол. Это я очень хорошо почему-то помню. Рама, которая в любой момент может хлопнуться вниз… Как я уронил кувшин с водою?.. Помню! Я смеялся тогда до слез. И тонкие листы почтовой бумаги помню, где было вытеснено готическими буквами: «отель Хофман»… И все!.. Не поверите, смешно, но – правда-правда! – я все забыл. Честное слово!