А ведь отель Хофман можно произнести как Гофман, если хочешь. Это у них все равно: что им Хофман, что Гофман…
АЛЕША. Дядечка… Можно я возьму сапог? Мне ведь холодно…
Дядечка, я не могу больше мерзнуть в прихожей. Прости меня.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Конечно, конечно! Орешки в сахаре – это очень веселое занятие. Кидать их в рот! Иной раз и не попадешь, а это очень смешно.
АЛЕША. Ты уж не сердишься на меня? Я так больше не буду.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. А тут, знаешь, входит человек. Посмотрел он на меня так мутно-мутно… И – бах перед ней на колена! И что-то такое ужасное стал говорить, я даже ни слова не понял. А мне вдруг сделалось скучно, потому что она смотрит на меня так, как будто видит в первый раз. То есть очень-очень внимательно. Небольшого росточка, блондин, с такими руками, будто он их где-то застудил… Я взял еще горсть орешков, пожал плечами и пошел гулять вдоль реки.
АЛЕША. Знаешь, дядя… Это меня черт толкнул, я не виноват…
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Очень грязная маленькая речка, с названием, которое я совершенно забыл! Надо будет на карте посмотреть. Они там все свои глупые речки на карту заносят. Потом я пошел еще за горсточкой орешков, а их уж и не было в комнате никого… Потом мне все говорили, что этот человек, он вовсе, мол, не блондин, а брюнет, и выше меня чуть ли на целую голову!.. Я говорю – помилуйте! – значит у нее двое мужей! Ведь тот, что входил, был блондином! А двоемужество – это уже смешно, это несерьезно, господа, для такого о ней разговора. А если он в Германию въехал блондином, а в России живет как брюнет… Он тогда и вовсе не заслуживает никакого к нему отношения!..
АЛЕША. И они уехали. А ты остался там один.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Знаешь, Алешка, я это вдруг забыл. Да, наверное, так – они уехали, а я остался там один… Я долго еще прибирал в комнате. Ведь я, как ты знаешь, очень аккуратный, а она везде, всегда все разваливала ужас как. (Смеется.) Если я эту историю не выдумал сейчас же… Я люблю так – повалиться на диван и выдумать историю. (Внезапно.) Смотри, смотри!
АЛЕША. Кто там? Ничего не вижу. Кто это?
ИВАН ПАВЛОВИЧ. «Лучшая крыша Руберойд инженера А. Вэ. Эльбен в Санкт-Петербурге»! Где ошибка? Ага, не видишь! А я давно для себя пометил: «инженер» редко пишут с буквой «и», все больше с «е». Прости, я на минутку!
АЛЕША (тупо глядя в окно). Ин-жи-нер… Ин-же-нер… Какая разница?
Мерзавки! Страшные мерзавки, вот что я вам скажу… Все, как одна. Да-с!..
Наш брат старается не вникать в частности, мы ведь очень мало чего понимаем, совсем немножко… Мужчина все как-то бочком старается жить, сторонкой, чтоб не очень им мешать. А они, наоборот! Они уютненько так живут, с удобствами… Отчего это у дам комнаты всегда уютнее мужских?.. И как чай пить, они знают – где какой салфеткой выстелить… Вот интересная мысль – почему это так получается, что они у себя дома, а мы – как бы у них в гостях?!. А ведь они живут у нас на головах! И все что-то нас виноватят… Сначала – нянька-ведьма, потом мамаша за дело принимается, а придет время – найдется еще одна. Уж не беспокойтесь себе – сама сыщется! Со вспотевшей верхней губкой…
И живут они дольше нас. Мужчина умирает раньше.
САШЕНЬКА. Дяде письмо! Дяде письмо!.. Ай, должно быть, я его на лестнице выронила… Дядя, дядя, тебе письмо было!
АЛЕША. Давай сюда!
САШЕНЬКА. Я его в муфточку сунула, а теперь его там нет…
АЛЕША. Дурочка! Нечего было тогда и цапать его своими кошачьими лапками. Что за дрянь у тебя в муфточке липкая?
САШЕНЬКА. Конфекта!
АЛЕША. Гадость какая!