Губернатор в ужасе встает со своего.
Губернатор (в ярости): Где? В каком ряду этот демон?!! Я его в кандалы!!!
Криспин: Да разве в селедке соль? Ярмонка – явление такого порядка, что приставь к каждому торговцу по солдату – всё одно. Вон сахарные петушки. Сам видал: запас держат на несвежей рогожке. Лошади, простите за тонкость, мечут яблоки из-под хвоста рядом с провизией. Пряники содержатся вперемешку с мылом. Калачи…
Губернатор (потеряно): Закрывать, стало быть, ярмонку-то?
Криспин (веско): Аркадий Львович, голубчик. Верьте слову: последнее, чего б я желал – повредить Вам по службе… Сегодня ввечеру казенная карета ждет меня на постоялом дворе в трех верстах отсюда. Через весьма непродолжительное время я предстану перед государем и сделаю ему всесторонний доклад. Долг служебный велит мне со всевозможной дотошностью изложить все, до последней мелочи, нарушения санитарной целесообразности…
Губернатор лихорадочно расстегивает ворот и вытирает салфеткой пот со лба.
…Но долг гостя, принятого с истинно русской радушностью в теплом семейном кругу…
В глазах губернатора вспыхивает огонёк надежды.
…Одним словом, я настроен дать хвалебный отзыв. Мол, (декламирует) в виду эпидемической угрозы благоразумным попечением губернатора срок действия ярмонки своевременно сокращен. Возможные очаги заражения решительно устранены. Губерния готова во всеоружии противостать…
Губернатор не дает Криспину закончить и заключает его в объятия.
Губернатор (между лобзаниями): Отец родной! Благодетель! (в сторону столовой) Матушка, душа моя! Иринушка-лапушка! Владыко! Радость у нас! Такого человека Господь послал! Если б вы только могли…
В дверном проеме появляется супруга и дочка губернатора.
Губернаторша и Ирина (хором): А мы все слышали…
Затемнение.
Акт второй.
Сцена первая.
Кабинет Пушкина. На стуле перед письменным столом сидит Гоголь с портфелем на коленях. Пушкин, стоя за своим письменным столом, сосредоточенно читает статью Гоголя "Несколько слов об А.С.Пушкине" из толстого журнала. Некоторые особо примечательные, с его точки зрения фрагменты он зачитывает вслух.
Пушкин: "…Никто не станет спорить, что дикий горец в своем воинственном костюме, вольный, как воля, сам себе и судия и господин, гораздо ярче какого-нибудь заседателя, и, несмотря на то, что он зарезал своего врага, притаясь в ущельи, или выжег целую деревню, однако же, он более поражает, сильнее возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом фраке, запачканном табаком…".
Пауза. Пушкин отрывается от текста и озадачено смотрит на Гоголя. Судя по довольному виду, тому статья представляется очень удачной.
Гоголь (робко): Там еще про птичку, Александр Сергеевич – аллегория, иносказательно изображающая несравненное совершенство малых вещиц Ваших, недоступное восприятию толпы.
Пушкин хочет, что-то сказать, но не находит слов и возвращается к тексту статьи.
Пушкин: "…Чтобы быть доступну понимать их, нужно иметь слишком тонкое обоняние. Нужен вкус выше того, который может понимать только одни слишком резкие и крупные черты. Для этого нужно быть в некотором отношении сибаритом, который уже давно пресытился грубыми и тяжелыми яствами, который ест птичку не более наперстка и услаждается таким блюдом, которого вкус кажется совсем неопределенным, странным, без всякой приятности привыкшему глотать изделия крепостного повара…".
Пушкин отрывается от текста и почти с ужасом смотрит на Гоголя. Тот продолжает сиять.
Гоголь: Там дальше еще лучше будет. Приношение, так сказать, на алтарь…
Пушкин вновь прячет глаза в гоголевский тест.
Пушкин: "…Это тот ясный мир, который так дышит чертами, знакомыми одним древним, в котором природа выражается так же живо, как в струе какой-нибудь серебряной реки, в котором быстро и ярко мелькают ослепительные плечи, или белые руки, или алебастровая шея, обсыпанная ночью темных кудрей, или прозрачные гроздия винограда, или мирты…"