Гаснет костер, погасла трубка. Крупный старик, М а т в е й, медленно, со всхлипом «раскачивает» ее.
М а т в е й. Не горит… погасла.
Маленький старик зажигает спичку, дает прикурить.
Спасибо, Ефим.
Е ф и м (наблюдая за догорающей спичкой). Красивая была спичка, белая, с золотой головкой. Головка росла, росла и лопнула. Почернела спичка.
М а т в е й. И мы почернеем, когда погаснет наш костер. Не пора ли копать могилу?
Е ф и м. Лучше остаться наверху. По обычаю наших предков. Зачем прятаться в землю? Лягу, когда позовет смерть, вытяну руки и, мертвый, буду смотреть на звезды, на зимние сполохи.
М а т в е й. Человек должен лежать под землей, растить деревья и травы. Он и мертвый должен трудиться, чтобы отблагодарить землю, родителей за дарованную ему жизнь.
Е ф и м. Мне не за что благодарить своих родителей. Они сотворили меня без моего согласия. Дай трубку. Теперь мой черед.
М а т в е й. Тебя мать родила. И когда ты был в ее чреве, ты просился на волю. Девять месяцев стучал головой, руками, ногами.
Е ф и м (энергично затряс головой). Не девять, Матвейка, — шестьдесят лет. У человека нет воли, не-ет! Живет он и до последнего часа болтает о воле, так и не изведав ее. Вот ты волен?
М а т в е й. Я?! (Подумав.) Да, я волен.
Е ф и м. Вре-ешь, не волен! Потому что убить меня хочешь. И помереть со мной рядом. Но, и оставшись жить, ты не освободишься от меня, мертвого. Я — тынзян на твоей шее.
М а т в е й. Ты волк, попавший в капкан. Ты всегда был волком.
Е ф и м (не без гордости). Был. И остался. Такая жизнь. Ну, копай мне последнее жилище. Земля стылая — долго провозишься.
М а т в е й. Начну, когда догорит костер. Под ним и начну. Ты мне поможешь.
Е ф и м (покачав головой). Помог бы. Но я никогда не работал.
М а т в е й. И там тоже?
Е ф и м. И там. Там были люди, которые все делали за меня. Я был паханом. Знаешь, что это такое?
М а т в е й. По-лагерному, наверно, шаман. Раз нигде не работал.
Е ф и м. Ты угадал. Это почти одно и то же. (Передав трубку.) Кури.
М а т в е й. Тебе не страшно умирать, Ефим?
Е ф и м (бесшабашно смеется). Если мне не было страшно жить, то почему же я должен бояться смерти?
М а т в е й. А я боюсь.
Е ф и м. Боишься — живи.
М а т в е й. Я дал себе слово. Я дал слово, когда отыщу тебя, — убью. И сам умру тоже.
Е ф и м (сочувствуя ему). Как мало тебе нужно! Двадцать или даже больше лет жить одной мыслью! Да погоди! Ты счету-то хоть научился?
М а т в е й. Меня учила считать Маша. Это было в тридцать третьем.
Ефим кивает: «Однако так».
Охотился — считал убитых зверей. Воевал — считал убитых врагов. Я умею считать.
Е ф и м. Столько лет прошло — подумать! А ты так и не поумнел. Жил маленькой местью за одну маленькую никому не нужную жизнь.
М а т в е й. Это жизнь была нужна мне… детям, которых она учила, их детям. Ма́шина жизнь была нужна всем.
Е ф и м. Там, далеко, прошла война. Я грамотный, я читал газеты и знаю: на этой войне погибли многие миллионы. Среди них были такие, кто много лучше твоей учителки. И — умнее. Если их обрекли на гибель, значит, они никому не нужны.
М а т в е й. Мне трудно спорить с тобой. Ведь ты говорун, шаман. Но я думаю, всякий человек нужен.
Е ф и м. Значит, нужен и я. Зачем же ты хочешь меня убить?
М а т в е й. Потому что ты убил Машу. И я дал слово. Теперь я должен.
Е ф и м (смеется). Никто никому не должен. А это понимают только умные. И потому их чтут. Их называют паханами, шаманами или еще как-нибудь.
М а т в е й. Я все равно тебя убью.
Е ф и м. Думаешь, стану просить пощады? (Снова зажигает спичку.) Для меня жизнь человеческая вроде этой спички. Догорела и — нет ее. И меня на одну вспышку осталось. Я это знаю и спокоен. А ты столько прожил и ничего не постиг. Слова, чувства, разум — все прежнее. Только голова в куржаке. И ум, наверно, оттого совсем вымерз. Если он был.
М а т в е й. Может, и не было. Но я своему слову верен.
Е ф и м (смеется, потом кричит, и крик возвращается эхом). Слово! Сло-овооо! Слышал? Слово — звук, вроде крика совы или выстрела. Как можно быть верным звуку? Разве он нуждается в этом? Услышал раз и — забыл.