Матвей упрямо качает головой. Ефима это забавляет.
Да ведь и слова бывают разные: русские, ненецкие, книжные, блатные… и в разное время они по-разному звучат. Слово, которое нравилось дедам, уже не нравится их внукам. У одних народов цветок пахнет, у других он воняет. Ты запаху верен или вони?
М а т в е й (угрюмо). Не серди меня, Ефим. (Передав трубку.) Стар ведь, а как легко смотришь на все. Словно совесть твоя ничем не отягощена.
Е ф и м (смеется). Совесть — разве нарта? В нее не сядешь, не положишь груз… Я говорил тебе о спичке. Она горит с головки, где хранится ее разум. Разум — и больше ничего. Наш разум тоже в голове. Он может человека обозначить хорьком, пулю — монетой. Но хорек останется хорьком, пуля — пулей. Разум велик и ловок, Матвей. Он бережет себя. Но и он умрет, когда сгорит вся спичка.
М а т в е й. Совсем ты заговорил меня. И я забыл главный вопрос.
Е ф и м. Вспоминай. Если не вспомнишь — подскажу. Я знаю этот вопрос.
М а т в е й. Не хочу, чтобы ты подсказывал. Сам вспомню. (Курит.) Что берет человек с собой в последний путь?
Е ф и м (улыбаясь, кивает. Он ожидал этого вопроса). Ничего. И поэтому мертвые спокойны. Чай выпит. Кружка пуста.
М а т в е й (выбив трубку, почистил ее ногтем, продул и снова набил табаком). А она взяла — ты помнишь? — одну маленькую книжечку.
Е ф и м. И теперь читает ее. Ей надолго хватит этой маленькой красивой книжечки. Если черви не отнимут.
М а т в е й (укоризненно). Не смейся, Ефим. Ты можешь не дожить до своего срока. (Тронул рукой стоящее около него ружье.)
Е ф и м. Значит, мой срок сдвинется. Только и всего. Стоит ли сокрушаться об этом.
М а т в е й. И ее срок сдвинулся. Ей было бы сейчас тридцать семь. Нет, тридцать восемь, однако. Помнишь ее?
Е ф и м (по лицу его пробежала тень). А зачем мне ее помнить? Если б я жил воспоминаниями, я стал бы похож на тебя.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Селение из нескольких чумов и новый, еще не достроенный дом — школа.
Поселок счастлив своим расположением: кругом лес, река рядом. Вдали видны Уральские горы. Вершины их в снегу. Урочища пастухов и охотников так велики, что сюда входят и тайга и тундра.
Из лодки-калданки на берег выпрыгивает девушка, это М а ш а. Она в спортивных шароварах, в свитере. Вытянув лодку, берет из нее сундучок фанерный и патефон и направляется к чуму, подле которого колет дрова А н ф и с а, молодая еще женщина, в малице, в чижах; она с подбитым глазом.
Внутри дома видна люлька. Над люлькой бубенчики, пробки от флаконов, цепочка — игрушки ребенка. Анфиса ожесточенно машет топором, отпинывая поленья.
Под лиственницей, на которой висит деревянный идол, спит на оленьей шкуре м у ж ч и н а.
Издали доносится вой.
Звуки бубна.
М а ш а. Здравствуйте.
А н ф и с а (неприязненно покосившись на нее). Э…
М а ш а. Вы не говорите по-русски?
А н ф и с а. Каким ветром тебя занесло? (Говорит она замедленно, сипло.)
М а ш а. Учительница я. Ваших детей грамоте учить буду. (Вслушиваясь.) Там кто-то болен или рожает?
А н ф и с а. Шаман там. Камлает. (Махнув рукой.) Э, ты не знаешь.
М а ш а. Камлает? Как интересно! (Намеревается идти к чуму шамана.)
А н ф и с а. Не ходи. Это нельзя.
М а ш а. Ну вот еще! Я в церкви была когда-то… из любопытства, конечно. Вообще-то я атеистка. Неверующая, проще говоря. Понимаете?
А н ф и с а. Ты слепая, однако, э?
М а ш а. Но почему же? В стрелковой секции занималась. Даже значок имею.
А н ф и с а. Чум видишь?
М а ш а. Разумеется, вижу.
А н ф и с а. Гришку моего под деревом видишь? Пьяный спит.
М а ш а. Какое безобразие! Вижу и его. Бессовестный! Он спит, а вы дрова колете.
А н ф и с а. Нет, должно быть, не совсем слепая. Ну так смотри: вот бог. (Показывает на замурзанного идола.) Гришка проснется сейчас — бить его станет. А потом и меня.
М а ш а. Бога-то — пусть, его все равно нет. А вас за что?
А н ф и с а. Раз бьет, значит, есть бог. Бог есть, рыбы нету. Ушла из котцов рыба.
В чуме закричал ребенок. Спящий зашевелился, поднял голову. Взяв обломок хорея — палки, которой погоняют оленей, — принялся дубасить и без того жалкого идола.