Т р у с. Так это же не я, а он. Он сказал мне: «Хочешь остаться в живых, идем! Пробьемся через фронт, сдадимся, будем жить, как нарисовано». Ну я и пошел. Испугался и пошел. Его убили, а меня вот он схватил.
М а т р о с. Я пошел за немецким языком, а пришлось брать в плен этого… Решайте, что с ним делать!
Г о л о с а. Предатель!
— Смерть трусу!
— Расстрелять!
К о м с о р г. Товарищи, этот тип достоин кары такой. Но мы не можем превышать. Мы — комсомол и можем распоряжаться только своей жизнью… В особый отдел дивизии его веди, матрос.
М а т р о с. Не поведу! Мне некогда! Мне языка срочно надо брать. (С досадой.) И зачем я его тащил к вам, сам бы его… и концы в воду.
Е г о р о в. Понял тебя, матрос… Иди за языком… Я возьму все на себя… (Стреляет в Труса, тот падает за бруствер.)
Пауза.
К о м с о р г (мрачно). Утверждается. В связи с этим ставлю еще вопрос. Слушали: «О поведении комсомольцев в бою». Постановили… Что писать?
И в а н. Лучше умереть в окопе, но не уходить с позором с занимаемой позиции.
Е г о р о в. И не только самому не уйти, но и сделать так, чтобы не ушел и сосед…
К о м с о р г. Дельно. Принимается!
В с е. Принимается!..
Г о л о с. Вопрос к докладчику… Существует ли все же какая-нибудь уважительная причина ухода с боевой позиции?
И в а н. Нет такой причины! Нет!..
К о м с о р г. Отвечу так. Из всех уважительных причин ухода с огневой позиции только одна будет приниматься во внимание — смерть!.. Кто за это?..
Все поднимают руки. Музыка. На скале возникают эти слова, как они сейчас написаны на одной из скал мемориала: «ИЗ ВСЕХ УВАЖИТЕЛЬНЫХ ПРИЧИН УХОДА С ОГНЕВОЙ ПОЗИЦИИ ТОЛЬКО ОДНА БУДЕТ ПРИНИМАТЬСЯ ВО ВНИМАНИЕ — СМЕРТЬ».
З а т е м н е н и е.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Тишина. Морозное, все в звездах, небо над заснеженными развалинами Сталинграда. Часть красного уголка дивизии в прочном подвале полуразрушенного каменного здания, где в обычные дни размещались раненые перед отправкой их за Волгу. Подвал до отказа набит с о л д а т а м и, сидящими друг у друга на коленях и лежащими в разных позах. На топчане (это «балкон») в импровизированном костюме Джульетты — В е р а. На одном колене перед топчаном, чтобы «балкон» казался выше, с гитарой в руках, стоит И в а н, одетый в стеганку, туго стянутую широким ремнем, за которым у него сабля вместо шпаги. Он в пилотке, с гусиным пером и в лосинах, сделанных из нижнего солдатского белья, вправленных в черные валенки. На руках у Ивана шоферские перчатки с раструбами. Все зрители одеты в стеганки, шубы, в маскхалаты. Они с живым интересом слушают сцену у балкона из драмы Шекспира «Ромео и Джульетта». Рядом, тоже стоя на коленях, К о м с о р г, держа в руках книгу Шекспира, суфлирует.
В е р а (с пафосом). Как ты попал сюда? Зачем?
К о м с о р г (в сторону, прикрыв рот ладошкой, острит). Как? По мобилизации. Зачем? Воевать…
В е р а (Комсоргу). И неправда! И неправда! Ваня добровольцем!..
И в а н. Вера, ну ты же Джульетта сейчас. Не забывай же!..
В е р а. А чего же он!..
И в а н. А ты, Вася, в самом деле, взялся суфлером, так давай Шекспира, а не пори отсебятину. А еще комсорг! Это же Шекспир, тут плакать надо…
К о м с о р г. Шекспир и так, наверное, уже плачет.
Смех.
И в а н. Ну, Вася, я же прошу… Тут не только Шекспир, а все заплачем. Политрук на целую сцену «У балкона» дал всего две репетиции, да еще в таких условиях…
К о м с о р г. Ого! На одну сцену целых две репетиции! Настоящие артисты в Москве небось всю пьесу за одну репетицию…
И в а н (взрываясь). Настоящие артисты в Москве Шекспира по три года репетируют! Искусство знать надо!
К о м с о р г. Ну ладно, ладно уж, Станиславский, работать надо.
И в а н. Так я же и говорю. Товарищи, отнесемся к работе серьезней.
Г о л о с. Ладно. Уж и посмеяться нельзя…
И в а н (хлопает в ладоши). Начали, товарищи! Ты готова, Верочка? Ты собралась? (Комсоргу.) Сначала сцену!
Комсорг шепчет Вере, и та начинает. Иван берет аккорд на гитаре.
В е р а.