«…Двадцать шестого января тысяча девятьсот сорок третьего года соединения Двадцать первой армии генерала Чистякова встретились с героической Шестьдесят второй армией генерала Чуйкова. Окруженная группировка шестой немецкой армии Паулюса была разрезана на две части… А сегодня, тридцать первого января, то есть через пять дней, войска Пятьдесят седьмой армии Толбухина и Шестьдесят четвертой армии Шумилова завершили ликвидацию южной группы, пленив штаб шестой немецкой армии во главе с ее командующим Паулюсом…»
И в а н (весело). Конец Паулюсу!..
Н е м е ц. Майн гот! Унзер Паулюс?!
И в а н. Ваш, ваш Паулюс.
Н е м е ц (кричит, закрывая лицо руками). Унзер Паулюс! Их виль нихт лебен!.. (Скатывается вниз к Ивану.) Их виль нихт лебен!..
И в а н. А, понимаю. Не хочешь жить. Зря.
Н е м е ц (уткнувшись лицом Ивану в колени). Их виль нихт лебен, их виль нихт лебен… (Плачет.)
И в а н. Видали? Он же мне еще и жалуется. Просто смешно…
Н е м е ц. Убей, Иван! Убей!..
И в а н. Не могу… Устал…
Н е м е ц. Убей!..
И в а н. Отстань, говорю… Я спать хочу…
Н е м е ц. Иван! Не надо шутка! Бери меня плен!..
Иван, махнув рукой, улыбается и… засыпает.
(С ужасом смотрит на спокойно спящего Ивана.) Майн гот! Он спит?! (Закрывает лицо руками, падает вниз лицом и громко рыдает.) Их виль нихт лебен! Их виль нихт лебен!..
В музыке звучат победные марши.
З а т е м н е н и е.
Четвертое февраля 1943 года. Морозное солнечное утро. Впервые за пять месяцев в Сталинграде вместо грохота разрывов бомб, залпов орудий, треска пулеметных очередей и воя самолетов слышны звуки бодрой, радующей музыки. На стенах разрушенных зданий — транспаранты, лозунги. Один из них мы видим особенно четко: «ОТНЫНЕ ГОРОДУ ЖИТЬ СВОБОДНОЙ ЖИЗНЬЮ!» Все это мы видим на заднике в проекции, а на переднем плане, слева, — бревенчатая стена с табличкой на ней сверху: «Инфекционный госпиталь для военнопленных». У стены — койка, на которой лежит укрытая шинелью В е р а. Около нее сидит пожилая С а н и т а р к а, то и дело меняя полотенце на голове Веры.
С а н и т а р к а. Ой, как сразу высыхает полотенце-то!.. А положишь мокрое — аж кипит. А ну-ка, давай, милая, твою температуру. (Вынимает из-под шинели Веры градусник, смотрит, отводя его дальше от глаз.) Ну да, так и есть, сорок, ой, даже сорок одна. Кризис — он и есть кризис. Тут уж жизнь или смерть. Пожилые такую температуру в кризис не выдерживают, да и молодые не все, а тут еще и сердце слабенькое, сам доктор говорил. Ой, господи, молоденькая-то еще какая… (Утирает слезу.)
В е р а (бредит, говорит то громко, то затихая).
Ваня… Ванечка, ты верь, верь.
(Замолкает.)
С а н и т а р к а. Вот так всю ночь-то… (Гладит Веру по голове.) Да любит, любит он тебя, милая. И Роман, и Иван… все тебя любят. Такую красотку да не любить… Господи, только бы жить да жить…
Вбегает И в а н. Шапка, поверх белого полушубка плащ, валенки, одна рука на перевязи, на правом плече — автомат.
И в а н. Мне сказали, она здесь. Две недели не мог найти, все в боях да в боях. Где она, бабушка? Верой зовут. Калугина?..
С а н и т а р к а. А ты, стало быть, Роман и есть или ты Иван? Она так все звала…
И в а н. И Роман, и Иван я, бабушка, я, я. Меня она звала, меня.
С а н и т а р к а. Так вот она лежит. Вера, сестричка милосердная наша.
И в а н. Как лежит? Она ранена? (Бросается к Вере.) Вера, Верочка?
С а н и т а р к а. Не прикасайся, милай, она заразная.
И в а н. Верочка-то заразная? Да она самая чистая, самая!..
С а н и т а р к а. Тиф у нее, болезнь переходчивая, не прикасайся, говорю, не велено никому, только медперсонал может… Не трогай ее, она только забылась, всю ночь маялась…