Встав, Андрей Федорович побрел дальше. Ангел остался, заклятый именем Христовым. Теперь лишь стало видно, что это — ангел-хранитель раба Андрея.
Недалеко ушел Андрей Федорович. Он опустился на корточки под забором и съежился.
Подойти ангел не мог. Он лишь протянул к подопечному руки.
Андрей Федорович повалился набок и сам, похоже, не заметил этого. Он до того устал, что не проснулся и от падения.
Ангел боязливо взглянул на небо, перекрестился — и решительно пошел к Андрею Федоровичу. Опустившись рядом на колени, обнял и замер.
Странный свет замерцал вокруг — очевидно, начался их общий сон. И зазвенела клавесинная музыка. И голос Андрея Федоровича тоненько пропел:
— Мысли все мои к тебе
Всеминутно хотят;
Сердце отнял ты себе,
Очи к сердцу летят!
Ангел утер слезинку с глаз.
ГОЛОС АНДРЕЯ ФЕДОРОВИЧА. Грехи мои оплакиваешь?..
Ангел вздохнул.
ГОЛОС АНДРЕЯ ФЕДОРОВИЧА? Что же ты?.. Не уберег-то?.. Как же допустил?.. Твой он был — а помер с грузом грехов своих? Что же не удержал в нем сознание еще на несколько минут? Где же ты был? Почему от глупых неурядиц хранил исправно, а в самую важную минуту взял — да и куда-то подевался? А, голубчик мой?..
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Молчи!.. Молчи, Бога ради...
И пропал неземной свет. А остались только свернувшийся тесным клубочком Андрей Федорович и еще плотнее охватившие его то ли руками, то ли крыльями, ангел.
И опять куда-то повез в карете граф отца Василия. На сей раз священник был уже в новом шелковом облачении.
ГРАФ. А что ни говори, Петрова недостает. Двенадцать теноров у государыни в хоре — а такого ни у кого нет.
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. А что, верно ли, что государыня хворает?
ГРАФ. Верно, увы... Не допусти Боже, чтобы померла наша благодетельница. Наследник-то — здоровый верзила, а все оловянными солдатиками тешится. Немцы его к пьянству приучили. Одно звание, что великий князь, а ведет себя — хуже мужика самого подлого... Коли он на трон взойдет — все брошу, в Москву уеду. Или в деревню...
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Сколько уж, как нет Петрова? Два года!
ГРАФ. А что, вдова его все ходит по улицам? Не опамятовалась?
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Все ходит. И подают ей, только она все раздает другим. Любят у нас юродивых, слава Богу, с голоду помереть не дадут.
ГРАФ. И все в мужском платье?
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. И Андреем Федоровичем звать себя велит. А на ходу все за упокой жены Аксиньюшки молится — за свой, стало быть...
ГРАФ. А ведь такое юродство — бунт, батюшка.
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Раз, другой ее мальчишки камнями забросают — тем бунт и кончится. Однажды уже пробовали — да извозчики кнутами отогнали. Да и что за бунт? Ум за разум у бабы зашел...
ГРАФ. А знаете ли, что она оспаривает право Божье вершить суд? Угодно ему было, чтобы полковник Петров помер без покаяния, — выходит, так надобно. Откуда нам знать, какие грехи числятся за полковником? Теперь уж и не вспомнить. А она слоняется, народ смущает! Стало быть, Господь неправ и несправедлив — одна Аксинья Петрова кругом права?! Погодите, в котором же это году указ был издан — чтобы нищим и увечным по Санкт-Петербургу не бродить?
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Так не истреблять же их! Бродят себе потихоньку — ну и Бог с ними... А указ не так давно и издан...
ГРАФ. Не так давно, чтобы уж наконец начать его исполнять? Горе, а не государство... Что ты там увидел, святый отче?
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Легка на помине! Угодно ли полюбоваться? Вон, вон, в зеленом...
ГРАФ. И в треуголке набекрень! И бродит себе! И ничего ей никто поделать не может! Святые отцы — и те бессильны, а, батюшка? А она вот — треуголку набекрень, и пошла!
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Не рассуждать понапрасну, а милосердие являть, вот наша забота. Чем рассуждать, пошли бы да подали ей милостыньку.
Вельможа задумался. И достал из кошелька монету.
ГРАФ. Передай ей, батюшка. Скажи — его сиятельство жалует.
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Целый рубль? Похвально.
ГРАФ. Кстати о рублях — престольный праздник у тебя скоро, отец Василий, так ты прямо скажи — сколько и чего потребно для украшения храма.