ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Сейчас, вот только подам...
Он вышел из кареты, бодро направился туда, где разглядел Андрея Федоровича, но вернулся озадаченный.
ГРАФ. Ты что это, батюшка? Рубль потерял?
ОТЕЦ ВАСИЛИЙ. Не берет, ваше сиятельство...
Ангел-хранитель раба Андрея и Андрей Федорович сидели рядышком на берегу Кронверкского пролива, на бревне. Зима все никак не наступала, было промозгло и мрачно. Ангел, жалея подопечного, простер за его спиной крыло, пытаясь оберечь от ветра.
Подопечный же грыз калач.
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Прости ты меня, Христа ради...
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Не за что мне тебя прощать, ты мне ничем не грешен. Оберегаешь вот, следом ходишь... Не надоело?
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Господь заповедал прощать.
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Никто мне зла не сделал, и прощать мне некого. Уйди — я вот поем и за Аксиньюшку мою молиться стану.
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Как же мне быть с твоей гордыней-то? Да и тебе же труднее всех придется — тяжек груз непрощения, на плечи давит и к земле гнетет. И думать можешь лишь о нем, о своем непрощении...
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Некого мне прощать.
Они несколько помолчали.
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Горький будет праздник, ох, горький. Несчастливое Рождество...
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. А ты почем знаешь?
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. А на небо гляжу — и вижу. Погляди и ты, радость... Правее... От крыши дворца... Видишь — ангел летит... улетает... и плачет, бедненький, а помочь не может... срок вышел... Все мы своих людей храним лишь до поры, а приходит миг — и отступаемся.
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Как же вы тот миг узнаете?
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. А разные знаки есть. Бывает, спасти человека лишь человек может, и Господь ему говорит: спаси, но он не слышит. Но тут иное, тут — болезнь одолела и жизнь иссякла.
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Государыня?
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Государыня. Исповедовали ее и причастили...
Вот этого ему говорить и не следовало. Андрей Федорович бросил калач и вскочил.
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Исповедовали? Причастили Святых Тайн? Об этом он позаботился — так чего ж не лететь? Она-то с Христом умирает, не в беспамятстве! Чего ж ему-то горевать? Он свой долг исполнил — и пусть себе летит! Он-то долг исполнил!
Ангел закрыл лицо руками. А Андрей Федорович кинулся бежать, чуть ли не вприпрыжку, вопя во весь голос.
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Пеките блины! Пеките блины! Скоро вся Россия будет печь блины! Ох, будут поминки! Знатные поминки! Пеките блины, люди добрые!
Карета с опущенными занавесками катила по ночной пустынной улице. Она везла двоих — всеобщего при дворе любимца графа Энского и танцовщицу ораниенбаумского театра Анету Кожухову.
ГРАФ. Ты меня слушайся, Анетка, я дурного не посоветую. Будь умнее своей подружки. Эта толстая Лизка государю императору угодить не сумела. Тем только и приглянулась, что в теле, а проку от нее — чуть...
АНЕТА. Лизке бы замуж выйти и детей рожать, театральная карьера — не для нее.
ГРАФ. А ты — умница. Ты сумей государю императору угодить — первой танцовщицей на театре будешь! Вот видел он тебя, как ты свои антраша ногами бьешь и козой скачешь, вот велел привезти тебя — думаешь, все, дело сделано, и ты теперь — в фаворе? Не-ет, душенька. Ты еще сумей разом и задор, и покорность показать! Велит на столе сплясать — спляши! Велит платьице с плеч спустить — спускай! И все — с шуточкой, с улыбочкой, поняла? Он там не один будет, он сейчас пьет со своими немцами и гулящими немками, но ты не смущайся! Коли умно себя поведешь — ночевать оставит. Я тебе, Анетка, добра желаю. Дай-то Боже, чтобы ты государю императору полюбилась и он тебя фавориткой сделал. Тут-то и пойдут перстни золотые, алмазы, брюссельские кружева, деньги, мебеля, дом богатый, поместье какое-никакое!..
АНЕТА. Да ради этого!..
ГРАФ. И не забудь напомнить потом, кто ради него постарался, тебя ему представил!
АНЕТА. Да Господи!.. Я не забывчива! Лишь бы удалось!.. Знала бы, что государю приглянулась, — да я бы молебен велела отслужить!