Сквозь взволнованные голоса графа и Анеты возникли два иных.
ГОЛОС ГРАФА. Лишь бы удалось! Господи, сам видишь — пьянчужка он и прусское чучело, но ведь — государь! Ему угождать надобно! С толстой Лизкой не вышло — дай, Господи, чтобы с Анеткой получилось! Она девка шустрая — многие пользовались и хвалили...
ГОЛОС АНЕТЫ. Итальянку проклятую, интриганку эту Белюцци велю из театра в три шеи гнать! Никаких итальянцев в театр пускать не велю! Мало ли, что она, как бешеная, пируэты крутит? А сама тоща, ростом мне по пояс — кому такая нужна?
ГОЛОС ГРАФА. Ныне уж не прежнее царствование — ныне разумному человеку выдвинуться и в фавор попасть легче, если только старательно угождать... Господи, научи, как угодить! Господи, вразуми!
ГОЛОС АНЕТЫ. Сама во всех балетах главные партии станцую! Господи, не дай осрамиться! В кои-то веки ты мне случай послал — Господи, на все твоя воля!.. Я и умнее Лизки, я и красивее, я в Лизкин корсаж три раза завернусь! Господи, дай зацепиться да удержаться!..
Тут граф вспомнил важное и коснулся Анетиной руки.
ГРАФ. Ты еще запомни — скромность на первых порах придется соблюдать. Ради твоей же безопасности. А то вез я тайно к нему княгиню Куракину — а она, дурища, в окно выставилась! К государю, мол, спать еду! И на обратном пути — тоже. Ну и донесли распустехе Романовне. А распустеха Романовна с государем — строже законной супруги, великой княгини. Той-то не до него. Что шуму подняла Романовна — только что не под диванами от нее прятались...
АНЕТА. Разве ж она годится в метрессы? Я ее видала — поперек себя шире и рябая. А обрюзгла — будто семерых родила.
ГРАФ. Вот я и говорю — будь умницей, многого добьешься. А коли кого любишь — брось, не думай. Такой случай раз в сто лет выпадает, коли не реже.
Тут раздались пьяные невнятные голоса.
АНЕТА. Государыню схоронить не успели — уже по трактирам безобразничают.
ГРАФ. Подлая порода.
Тут малоприятный голос глумливо запел:
— Прости, моя любезная, мой свет, прости!..
Раздался женский смех. Голос продолжал песню:
— Мне сказано назавтрее в поход идти!..
Неведомо мне то, увижусь ли с тобой,
ин ты хотя в последний раз побудь со мной!
Странным образом песня преобразила поющих. Составился слаженный и бодрый мужской хор.
— Покинь тоску — иль смертный рок меня унес?
Не плачь о мне, прекрасная, не трать ты слез!..
АНЕТА. Петрушка, гони, гони!.. Рубль дам — гони!..
Андрей Федорович и ангел замерли на ходу, застигнутые звонко-трепетным и полным сочувствия голосом:
— Остановитесь, возлюбленные!
Оба опустили головы. Молчание затянулось.
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Знаю, знаю, что мне скажут. Сойди с этого странного пути — скажут. Довольно было мук и страданий. Святая ложь тоже имеет пределы — скажут...
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Да и я знаю. Тебе не было приказано сопровождать человека, который сам, своей волей, призвал тебя — скажут. Этот человек от горя лишился рассудка, но есть кому о нем позаботиться. Твое же место — там, где ангелы, проводившие своих людей в последний путь, ждут следующей жизни — скажут.
Молчание сделалось каким-то иным — словно от обоих ждали оправданий.
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Я за Аксиньюшку... ее грехи...
И вдруг сорвал с себя треуголку, обратил лицо к небу и задал самый главный вопрос:
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. А он — прощен?.. Нет?..
Ангел весь устремился к подопечному — повеяло надеждой!
Но ответа не прозвучало.
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Испытываешь... А я и сама себя еще строже испытаю!
Он опять нахлобучил треуголку и пошел прочь, сгорбившись и бормоча молитву.
И ангел, который только было собрался оправдаться, объяснить, что нельзя человеку вообще без хранителя, лишь руками развел — и поспешил следом.
И опять едут в карете граф Энский с отцом Василием, оба — несколько постаревшие, обремененные заботами.