Оперение, словно нарисованное, стекло с крыльев одного ангела — и как будто белый огонь вспыхнул у ног другого. Этот огонь сжег грязь и взлетел по прозрачному остову его крыльев, расцветая и пушась, застывая на лету. Напоследок вздыбился над плечами и замер радостный, исполнивший веление.
Андрей Федорович повернулся к своему спутнику — и все понял.
Он стащил с головы треуголку, кинул наземь. Расстегнул и сбросил кафтан, упавший и обратившийся в кучку грязи. Вышел из растоптанных башмаков...
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Не надо мне этого более. Тесно душе!..
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Тесно душе в оковах былой любви. Есть любовь иная, найдешь в себе силы, чтобы следовать за ней, — то прекрасно, а если силы иссякли — не будет ни единого упрека, потому что не вечного и высокомерного от ощущения этой вечности искупления грехов ждет Бог от души, а бытия в любви. Ведь и в унижении можно превознестись над прочими людьми, придумав себе предельное унижение, и в скорби, и в тоске...
АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ. Но нас простили?
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Слушай, слушай...
Серебряные трубы пели почти человеческими голосами, и уже не Андрей Федорович — Ксения, как той страшной ночью, закричала отчаянно и радостно:
КСЕНИЯ. Да, да, да! Да! Да!
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. В чем к людям-то вернешься?
КСЕНИЯ. В зеленом и красном. Меня все в зеленом и красном знают.
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Тебя о многом просить станут. На помощь будут звать.
КСЕНИЯ. Я — кто? Я еле на путь выбилась... Христа просить надо, Богородицу...
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ РАБА АНДРЕЯ. Ты будь теми устами, которыми все они просят Христа и Богородицу. Такое тебе послушание на этой земле. И прости, коли что не так...
КСЕНИЯ. Ты прости...
Между ними было огромное пространство, но протянутые руки сомкнули их обоих воедино объятием...
Раннее утро царило над миром. Лицом к восходящему солнцу стояла Ксения — как и было ей обещано, в красном и зеленом.
КСЕНИЯ. И рабу Лукерью призри, Господи, старенькая она и одинокая... в богаделенку ее определи... И младенца Дмитрия болящего... и Наталью неплодную, дитя ей пошли... и помири ты, Господи, рабов своих Николая с Петром, всех соседей своей склокой уж озлобили... за всех за них молю...
Вдруг молитва прервалась. Ксения повернула голову.
КСЕНИЯ. Зовут меня, Господи, опять на помощь зовут...
Она с трудом поднялась с колен, повернулась и медленно, опираясь на палку, пошла к людям.
КСЕНИЯ. Зовут они меня, слышишь, Господи, — зовут...
Дитя и корона
Сцена представляет собой три помещения, стены которых едва намечены. И одно из них — терем в хоромах вдовы царя Василия Шуйского, где стоит у окошка Великая старица Марфа, бывшая боярыня Аксинья Романова, мать юного государя Михаила Федоровича, а второе — подземелье, нора, куда бросили мнимую царицу Марину Мнишек, сковав ее так, что не разогнуться, а третье — келья, где лежит больная инокиня, тоже Марфа, бывшая царица Марья, роду Нагих, вдова государя Ивана Васильевича, прозванного Грозным.
Великая старица Марфа немолода, грузна, ее горбоносое лицо светится белым треугольником из-под монашеского клобучка и черного плата. Марина выглядит некрасивым подростком — маленькая, щупленькая, в ободранном платье, сшитом когда-то по французской моде, с плоеным воротником и расходящейся книзу тяжелой жесткой юбкой. Инокиня же сохранила, как можно сохранить к таким годам, прежнюю красоту. Голос старицы весом и мощен, голос мнимой царицы молод и звонок, голос инокини — тонок и жалобен. Одна — осознает тяжесть своего бремени, другая — не желает его видеть и ощущать, третья — попросту умирает, коли еще не мертва.
Бьет колокол — тяжело и скорбно.
Старица МАРФА (отрешенно) Год семь тысяч сто двадцать второй от сотворения мира.
МАРИНА (отрешенно). Год одна тысяча шестьсот четырнадцатый от Рождества Христова.
Последний удар колокола.