А как не бояться? Он ведь после того, как царевича Иванушку похоронил, совсем ума лишился — ночью с постели вскакивал, перед образами на полу валялся и вопил страшно. А до меня слухи доходили — ночью-то он каялся, а днем-то лютовал, головы рубить приказывал и на кол сажать людей невинных...
Но понесла я! Сжалился Господь! Одно твердила — Господи, пошли сыночка, Господи, пошли сыночка! Сыночек — мое спасение, пошли сыночка!
Родила во благовременье сыночка Митеньку!
Рожала легко, я ж крепкая, дородная, мне бы рожать да рожать...
(Инокиня Марфа замолкает, вздыхает, утирает глаза белым вышитым платком — неожиданно роскошным для монашеской кельи).
Тут-то ясно стало мне — вот она, Божья награда. За все муки мои, за слезы мои — царевича мне даровали, Митеньку моего богоданного. И, значит, отныне я — доподлинно царица. И могу малость дух перевести...
Седьмая жена, говорят, не считается! Грех один, а не венчанье! Да венчали ж! И сыночек мой — царского рода-племени!
Государь сам подтвердил это — заболев, велел боярам царевичу Митеньке присягать. И многие присягнули. Потом выздоровел — и сам той присягой сильно был недоволен, да куда деваться? Слово-то не воробей, вылетело — не поймаешь, а присягу Господь слышит!
Потом завещание написал — Феденьку, головкой слабого, наследником объявил, а душеприказчиком своим думного боярина Богдана Бельского поставил. Митеньке моему в удел был дан город Углич.
А тут-то я, дурища, и маху дала. Думала — коли краса моя ко мне вернулась, то и государь вновь ко мне будет милостив. Все вокруг Митеньки хлопотала, а глядь — он уж который месяц ко мне в опочивальню ни ногой. Я-то сперва тому радовалась, а потом за голову схватилась — ахти мне, ведь бросил! Тут и братцы мои донесли — государь-де вздумал жениться на племяннице аглицкой королевы! А ты ему, говорят, уж неугодна. Да как такое возможно? Русский государь боярышню должен в жены брать, а не заморскую девицу. А они мне: да дело-то решенное, а про тебя изволил сказать, что коли та заморская девка согласится, то прочь погонит, потому что венчание-де ваше — не венчание, а одно баловство.
Ахти мне, сгинет моя краса в монашеской келье под черным клобуком...
И взмолилась я к Господу: Господи, не дай пропасть! Не погуби нас с Митенькой! Ведь не пощадит государь ни жену, ни сына ради своей блажи!..
Мрак сгущается вокруг инокини Марфы, зато лучи света падают из непостижимой вышины на старицу Марфу, и в голосе ее — торжество счастливой женщины.
Старица МАРФА. Меня, меня дожидался! А кто я была? Да из самых небогатых дворян, из Шестовых, нашего рода и не знал никто, пока в романовскую семью меня не взяли. А уж я-то как ждала, пока шестнадцать стукнет! С шестнадцати девок-то замуж выдают, а я и жду, и боюсь — ну как сама себя понапрасну в соблазн ввожу? И семнадцать миновало мне, и восемнадцать, а он почитай что и не глядит в мою сторону... Господи, как быть?..
На Масленицу мы утром с боярыней с моей, с Марфой Никитишной, в светлице сидели, в гости собирались, девки-мастерицы новые пуговицы на княгинину шубу нашивали. За Марфой Никитишной муж прислал, она вышла, потом скоренько вернулась, велела укладку большую на стол поднять, со дна кошелечек достала, меня поманила. Аксиньюшка, говорит, беги, отдай тихонько братцу, перейми его на крылечке. А сама улыбается.
Толкнула я тяжелую дверь — а мне метелица в лицо! А я и мороза не чую! Гляжу — под высоким крыльцом-то он на коне верхом, в колпаке атласном с меховыми отворотами, с золотым перышком посреди, в епанче тяжелой, сам румян, смеется, коня горячит. Я без памяти по ступенькам сбежала, да не донизу, и оказались мы вровень. Протягиваю ему кошелек — а сама слова сказать не могу. И тут он мою руку своей рукой накрыл...
И весь белый свет застила мне та счастливая метелица — один лишь снег стеной да очи его ласковые, ничего более! И душа во мне от восторга зашлась, словно снежной пылью захлебнулась...
Гаснет радостный свет — и опять возвращается инокиня Марфа с ее страхом и опасным смирением.