Сам выехал навстречу верхом с ближними людьми, встретил в Тайнинском. Встала карета, отворилась дверца, меня под руки вывели, он с коня соскочил, рядом оказался… Не вижу! В глазах — свет, словно я в раю, один свет! Ни лица, ни облика, ничего не вижу, радость меня одела, радость меня над землей подняла, радостью дышу, радость уста замкнула!
Сыночек, сыночек, радость несказанная!..
И вдруг он обнял меня горячо, к груди прижал. Матушка, говорит, матушка моя!..
А я вцепилась, пальцев разжать не могу, отпустить боюсь. Дитятко, Митенька, век бы так стоять с тобой, Век бы тебя из рук не выпускать.
Дитятко, кричу, дитятко! И плачу, и плачу… Усадил он меня в карету, выглянула я из окошка — дивное дело, заново к сыночку привыкать. И вижу — ростом невысок, плечист, круглолиц, смугловат — не в отца, слава Богу, уродился, в нашу породу! И безбород — а в его годы уже должно бороду иметь, что же за царь без бороды? В седло вскочил — я ахнула. Не хуже казанского татарина! Ах, думаю, то-то девкам загляденье! (смеется счастливым смехом). Лицом не благообразен, да это молодцу не укор. Ловок, статен, взгляд соколиный! Повезли меня в Москву. Уже комнаты были готовы в Вознесенской обители. Там меня поселили — как царицу! Боярынь ко мне приставили, девок, вся знать мне подарки понесла. Да что подарки — сыночек каждый день приходил, по два, по три часа со мной сиживал. А на нем — крест с алмазами, тот, заветный. В кого, спрашивает, матушка, я удался? В деда, в бабку? Вижу ведь — на покойного батюшку не похож. Всю родню мы перебрали. Он рассказал, как в монастыре жил, как в Польское королевство его увезли, как он там учился… про невесту рассказал, знатную девицу, внуков обещал… все, как мне чудилось… И венчали Митеньку моего на царство, венчали дважды — сперва в Успенском соборе, потом в Архангельском, где его деды и прадеды покоятся.
А после венчания привели к нему Аксинью Годунову. И он стал с ней жить.
Я ему выговаривала — дитятко, отошли девку прочь. А он мне — матушка, не могу, такой красавицы у меня еще не бывало. И я ему — Бог с тобой, дитятко. Коли тебе в радость — я твой грех замолю.
И я за него тихо радовалась… молилась за него и радовалась…
Старица Марфа. Все сделалось так, как предсказал муж. За ним прислали, велели собираться в дорогу, повезли в Москву, и там приняли с почетом, как государеву родню.
Муж был в великом почете. За все страдания семьи нашей, за смерть братьев новый государь не знал, как и наградить. Сделал его митрополитом Ростовским, шла речь и о том, что муж станет Патриархом.
Когда Марфушка, княгиня Черкасская, деток моих увозила, Бог ей разумного человека послал. Она в Макарьевской обители остановилась, и там настоятель, Давид Хвостов, присоветовал ей оставить Мишеньку. Мало ли что Бориске Годунову на ум взойдет. А иноки Мишеньку так спрячут — с собаками не найдешь.
Три года прожил сынок в обители. И, когда муж велел ехать всей семье в Москву, я поспешила в Макарьевскую обитель — забрать Мишеньку. Когда его у меня отняли — был дитя, а увидела — отрока девятилетнего. И заплакала — я-то ведь по дитятку тосковала… а другого сына уж не рожу…
Повезла я его и Танюшку мою в Москву. К мужу.
И встретилась я с моим Федором Никитичем, который ныне — митрополит Филарет.
Я глядела на него и едва не спрашивала вслух — где же мой Феденька? Старца я увидела, старца седого. А какой он меня увидел — и подумать страх…
Да в этом ли дело?
Он, едва дождавшись, чтобы оставили нас одних, поспешил ко мне, обнял, сказал — будем жить по-прежнему, Бог простит. Да, сказала я, да, и вдруг вспомнила о своем решении. Но ты — инок, я инокиня, — так прошептала я, а он не слушал. Истосковался, говорит, так по тебе истосковался!
Грешна, Господи, грешна, Господи! Грешна… Ох, что-то смутно мне, сказала я мужу. Неужто вот этот, в польском платье, что у нас на подворье жил, — прирожденный царь? Повадка у него — не царская! И телятину, сказывали, ест! А телят убивать грешно. В церковь ходит не прилежно, молится впопыхах… Сказывали, его поляки собак в церковь Божию приводили! Он доподлинно царь — сказал мне муж и тихо засмеялся. Ты, говорит, погляди на него. Он же ни черта не боится. Чуть не в одиночку по московским улицам верхом носится. Всякий к нему подойти может с просьбой или с жалобой. К пушкарям намедни ходил, глядел, как пушки отливает, сам стрелял. Сказал — будем готовиться к войне с Турцией. Кабы притворялся царем — то и ходить бы старался чинно, да чтоб под руки его вели, и русский обычай соблюдал бы — после обеда спал, и говорил бы важно. А ему не для чего — он и без того царь! Да и народу нравится. Я мужу: да не желает он быть царем, велит звать себя императором, боярскую думу именует сенатом. На полячке решил жениться, а как их венчать? Для того ее сперва нужно из католиков в православные перекрестить. Да и хорошо бы ему Аксинью Годунову от себя отослать. Невеста чуть ли не в дороге, а он все с годуновской дочкой тешится. Это ты верно сказала — молвил муж. Это разумно, и невестин батюшка про то уж писал. И вскоре увезли Аксинью Годунову в Горицкую обитель, постригли с именем Ольги.