М а к к е н з и (Грейвуду). Керн сказал, что у меня легкая рука. Сейчас мы увидим весь спектакль. Кстати, парень, в этой книжке помечены три наших агента. Они не слишком много знают?
Г р е й в у д. Нет. Эти люди уже отработаны, и ими можно пожертвовать для вящей убедительности. Благодаря этому книжка Керна приобретает большую достоверность, генерал.
М а к к е н з и. Да, конечно. Но мадам Никотин — это ведь наш старый агент Анна Вельмут. Она работала на нас всю войну здесь в Берлине. Рисковала головой.
Г р е й в у д. Я знаю. Но теперь она уже не так полезна, чтобы не сказать больше. Я уверен, что при первом же допросе в советской контрразведке она расскажет и о своей работе в Берлине в годы войны. Хотя бы для смягчения своей участи. И это опять-таки повысит цепу записной книжки Керна, генерал…
М а к к е н з и. Я понимаю, но… Я сам вербовал ее в Женеве в тысяча девятьсот сорок втором году. Она работала раньше на французов… Смелая женщина, надо сказать!.. И честно работала на нас, Грейвуд… Налейте мне виски!..
Грейвуд наливает.
(Пьет.) Много лет назад, когда я только начинал работать, я усвоил правило: никогда, ни за что, никому не выдавать агента…
Г р е й в у д. Времена меняются, генерал.
М а к к е н з и. Да, к сожалению. Когда разведка вербует агента, то есть разведчик и есть агент. Но когда разведчик выдает агента, он уже не разведчик и агент уже не агент… (Снова пьет.)
Кабинет полковника Малинина из советской контрразведки в Берлине. Письменный стол, кресла, телефоны. Портрет Дзержинского. Полдень.
При открытии занавеса на сцене — М а л и н и н, уже немолодой, грузный человек с грубоватым, но открытым лицом, и Л а р ц е в, только что прилетевший из Москвы. Оба сидят в креслах друг против друга.
М а л и н и н. Это хорошо, что ты сразу вылетел, Григорий. Дело, понимаешь, сложное…
Л а р ц е в. Кто у тебя им занимается?
М а л и н и н. Полковник Ромин. Мой зам.
Л а р ц е в. Как он?
М а л и н и н. Гм… Как тебе сказать… Напористый следователь.
Л а р ц е в. Давно работает?
М а л и н и н. С тридцать седьмого года. И сразу выдвинулся.
Л а р ц е в. Да, для следователя начало не из лучших.
М а л и н и н. Ну, это не его вина.
Л а р ц е в. Но, может быть, его беда? Так тоже иногда бывает. Вот мы с тобой пришли в Чека мальчишками, еще при нем… (Указывает на портрет Дзержинского.)
М а л и н и н. Да, другая школа. Но ведь и мы в тридцать седьмом не в кооперации работали, а сделать ничего не могли. Ты один раз попробовал, так сразу на Север укатил. С формулировочкой «за гнилой либерализм».
Л а р ц е в. Было.
М а л и н и н (поднимает трубку). Товарищ Ромин, зайдите.
Л а р ц е в. А твое мнение по этому делу?
М а л и н и н. Гм… Случай сложный. Много данных против Леонтьева. Ромин ставит вопрос о его аресте.
Л а р ц е в. А ты?
М а л и н и н. Логически Ромин как будто прав. Да ведь в нашем деле, сам знаешь, логика иногда подводит. Читал мою шифровку?
Л а р ц е в. Читал. Написана ловко, чего хочет Малинин — не поймешь. Я вижу, ты за эти годы большим дипломатом стал, Максим.
М а л и н и н. Да ну тебя к дьяволу!.. Тоже выдумал — дипломатом! Нет, серьезно, дело путанное.
Дверь открывается, входит Р о м и н. Он в форме, при орденах, с гвардейским значком, подтянутый, даже немного щеголеватый. У него румяное, полногубое лицо, уверенный вид, светлые холодные глаза.
Р о м и н (щелкая каблуками). Здравия желаю!
М а л и н и н. Здравствуйте. Знакомьтесь. Полковник Ларцев, из Москвы. Прибыл по этому делу.
Р о м и н. Здравствуйте, товарищ полковник.
Л а р ц е в. Здравствуйте. Ваше имя-отчество?
Р о м и н. Георгий Павлович.
Л а р ц е в. Присаживайтесь. И рассказывайте.
Р о м и н. Коротко? Или с нюансами? Я ваши лекции слушал в школе. Зачет вам сдавал.
Л а р ц е в. Хорошо сдали?
Р о м и н. Я был круглым отличником.
Л а р ц е в. Похвально. Перейдем к делу?
Р о м и н. Хорошо. (Открывает большой портфель и достает из него толстую папку с «делом».) Значит…
Л а р ц е в. Уже такое толстое «дело»?
Р о м и н. Представьте себе. А ведь ему всего неделя. Впрочем, говорят, здоровый новорожденный должен весить не менее девяти фунтов…
Л а р ц е в. И хороню подшито?