К а р г и н. Ну, а прочие, подписавшие ходатайство, тоже были на этом ужине?
П р и х о д ь к о. Все поголовье! И предводитель дворянства — Николай Валентинович Протопопов, личность, между прочим, пустячная, его из гвардии за нечистую игру выперли и офицерским судом судили; и казачий есаул Сергей Петрович Тихомиров — его во всей губернии никто перепить не мог; и председатель земской управы Вячеслав Алексеевич Белокоркин — первый на всю округу взяточник; и отец Варсонофий — громадного ума мужчина, только жаден был — до судорог — и ни одной красивой бабы пропустить не мог; и аз грешный, раб божий Иван, все были!.. Всех Лука пригласил…
К а р г и н. А по какому поводу пригласил? День рождения? Именины?
П р и х о д ь к о. Да мы сами удивлялись — ведь никогда, говорю, за ним этого не водилось. За копейку мог удавиться, сквалыга! А тут разошелся, да и как разошелся! Что было тогда пито, едено — ужасно! Отец Варсонофий, помню, в такой раж зашел, что отплясывал камаринского с графом Кушелевым.
К а р г и н. Женщины были?
П р и х о д ь к о. Нет. Лука бил вдовцом. Дочь у него была — Лариса, девка красоты неописуемой. Брови вразлет, зубы, как кипень, глаза горят. Бывало улыбнется — ноги холодеют!.. Лука души в ней не чаял. Но Ларисы на ужине не было. Николай Валентинович — охоч был покойник до женского полу — заикнулся было: «Лука Митрофанович, где Ларочка? Пусть хоть на минуту выйдет, украсит стол». А Лука только брови насупил и пробурчал: «По нашим обычаям не положено». И все. Его характер довольно всем ведом был.
К а р г и н. Перейдем, однако, к ходатайству. Как зашел о нем разговор?
П р и х о д ь к о. Очень просто. Когда все выпили как следует, вытащил Лука из-за божницы этот самый лист и сказал: «Давайте, братики, доброе дело сделаем: спасем фельдшерского сына, Кольку Логинова, памяти отца его ради и беря во внимание молодость его». Все и подписали. И я подписал.
К а р г и н. В ходатайстве написано, что Логинов оказал неоценимые услуги в борьбе с большевиками. Об этом был разговор?
П р и х о д ь к о. Нет, не помню. Вообще о политике разговора не было, и большевиков тогда не поминали, чтоб настроение друг другу не портить. Всем хотелось отдохнуть.
К а р г и н. А кто вручил атаману Дутову ходатайство?
П р и х о д ь к о. Ей-ей, не знаю.
К а р г и н. А жив Лука Митрофанович?
П р и х о д ь к о. Года два назад получил от него письмо ныне покойный Ферапонт Максимович Громов — был у нас такой мясник, свою колбасную имел. Сам мне это письмо показывал. Лука писал, что остался в Нарымском крае и работает в колхозе пчеловодом.
К а р г и н. Где именно, не помните?
П р и х о д ь к о. Не помню. Да и к чему запоминать было? Ну, пчеловод так пчеловод. Я тоже теперь кладбищенский сторож. Как это прежде пели: «Все, что было, давно уплыло». Я до революции сам любил это под гитару петь. Вот и допелся…
К а р г и н. Жена Громова жива?
П р и х о д ь к о. Нет, и она скоро померла, царствие ей небесное.
К а р г и н. Ну, а как вам теперь живется?
П р и х о д ь к о. Хорошо, ей-ей, хорошо!.. Покойники — народ деликатный, мухи не обидят. Никаких хлопот с ними нет, и мне очень даже покойно. Опять же, гражданин следователь, куда легче стало жить! Прежде, при Миколке, стало быть, ведь сколько было треволнений: то мельница остановится, то рабочие волынят, то векселям срок подходит, то конкуренты обведут… Опять же, слаб человек, все в голову огорчительные мысли лезли: почему Лука в первую гильдию вышел, а я застрял во второй? Почему подряд для интендантства заполучил Прохоров, а не я? И всякое такое прочее… А теперь не жизнь, а красота — никаких забот! На кладбище тишина, райские птички поют, и покойники лежат смирнехонько… анонимок не пишут и жалобной книги не требуют. К тому же, не стану таить от правосудия, безгрешные доходишки имеются: тут могилку почистишь, там цветочки посадишь, здесь скамеечку поставишь — глядишь, кое-что и перепадет! Жить можно!.. Правда, в профсоюзе говорят: чаевые — это унижение, но ведь от такого унижения еще никто не помер… Наоборот, поправляются… И потом, я ведь на эти чаевые водку пью, а не чай…