И вот входит П р а с к о в ь я. На ней черный с кожей костюм, блестящая хрустальная пряжка, серьги и ожерелье. Волосы гладко причесаны и блестят. Чурин потрясен. Она приветливо кивает ему.
П р а с к о в ь я. Добрый вечер! Добрый вечер, дорогие товарищи, добрый вечер!
Ч у р и н. Вот это здрасте!
Г о л о с. Ну, что же ты остановилась, Прасковья?
П р а с к о в ь я (глаза которой устремлены в одну точку. Тихо). Да подожди ты…
И сразу темнеет, пропадают А н г е л е й к о и Ч у р и н. В комнате только П р а с к о в ь я. Она за большим столом и рядом с ней силуэты д р у г и х ж е н щ и н, растрепанных, поющих пьяными, нестройными голосами:
Вот, бабоньки, принесла я вам три пол-литра… Чтобы вы, значит, бабоньки, выпили, еще выпили… За тех, значит, кто не вернулся. Я, знаете, бабы, никогда пьяная не была, а сейчас я пьяная… Какое безобразие! А знаете почему? Кругом веселье, салюты. Еще бы! Девятое мая одна тысяча девятьсот сорок пятый, да? На Красной площади в пыль бросали ихние знамена, да? В пыль, в прах! Сейчас я по Охотному ряду проходила, мимо гостиницы «Москва», мимо американского посольства, там людей на руках качают. Главным образом военных людей: летчиков, танкистов, офицеров, солдат — кто под руку попадется. Всюду балы. Во всех домах балы. Во всех школах, учреждениях, на улицах балы. Целуются, да, напропалую! Какое безобразие! А в нашем доме плачут. Не от радости, от горя плачут… Не вернулись наши-то дорогие. Ты не плачь, Елена, не плачь, не надо, не поможешь, не вернется Юрка наш, муж твой, братишка мой. Нет его и нет и никогда уж больше не будет… Зато дочка от него есть, Симочка, она ведь есть. Я ведь сказала тебе: ты за нее не волнуйся, я тебе ее сберегу. И вот сберегла, три года ей ведь уже. Когда мы с Юркой одни, без отца, без матери остались, ему десять было, а мне семь. Так нас все соседи и называли: сестрица Аленушка и братец Иванушка… И вот не вернулся наш Юрка… А все же мы празднуем, да, празднуем сегодня! Это для чего же? Наверно, чтоб других не убивали… Ты, Елена, сегодня с речью на Трехгорной мануфактуре выступала, ты замечательную речь сказала, Елена, и все ткачихи плакали. Я вот не могу с речами выступать, потому что я робею. Так никогда и не осмелею. А ведь я тоже вдовица. Я дважды вдовица. И братишки моего нет, и любимого моего тоже нет, не вернулся… Я только один раз выступила, речь говорила, когда там, в эвакуации, с Симочкой была, в городе Асбесте под Свердловском, на Урале, и в госпитале мы танк бывшим раненым бойцам передавали, на фронт уходящим. Тут я речь небольшую сказала, а Симочка у меня на руках в тот момент была. Я с ней там куски собирала, в госпитале… Стыдно было, но ничего не поделаешь… ты ведь воевала, Елена, тебя огорчать нельзя было… И мы с вами, бабоньки, сидим тут, и выпиваем, и поминаем их здесь в День Победы, чтоб мы вдовами не оставались… Я вот девица, и я тоже вдова, как вы… Выпьем, бабы, выпьем, а?
И бабы пьют и пьяными голосами поют:
Потом все пропадает, снова светлеет, и П р а с к о в ь я в черном платье стоит посреди комнаты, и на нее смотрят Ч у р и н и А н г е л е й к о.
А н г е л е й к о (торопит). Ну же?! Нельзя опаздывать.
П р а с к о в ь я (как бы очнулась). Да-да, надо ехать.
Входит В и т а л и к. Вопросительно смотрит на Ангелейко и на Прасковью.
П р а с к о в ь я (улыбаясь). Это Татьяна Ивановна. Мы сейчас уезжаем в Кремль. Виталик, если ты уйдешь…
Ч у р и н. Я побуду с Самсоном!
П р а с к о в ь я. Меня не ждите, я могу задержаться в Кремле.
Сразу вальсы. Их играют оркестры: духовые, симфонические, джазы. В небо взлетают разноцветные ракеты и фейерверк — большой салют из двухсот двадцати четырех орудий.
Г о л о с. Узнаете? Да-да, Красная площадь, Спасские ворота, Кремль, храм… Видите, сколько народа… Гуляющие, дети, интуристы… А это вот группа возвращается из Большого Кремлевского дворца с приема… Разные знатные люди. И среди них…
П р а с к о в ь я и А н г е л е й к о. У Прасковьи в руках синий воздушный шарик.