Л и х о я р о в. О чем же вам еще говорили?
П р а с к о в ь я. Обо всем! И как вы потеряли жену, а до этого от вас уехал сын. И вы остались один. И с вашего корабля сбежал матрос. На островах Зеленого Мыса. И вы стали пить, пить…
Л и х о я р о в. В Дакаре он сбежал. В Дакаре. Он был бандит, уголовник…
П р а с к о в ь я. Вас перевели помощником на дизельэлектроход… А вы не пошли. Вы по неделям не выходили из комнаты и все пили, пили…
Л и х о я р о в. Я этого парня любил, как сына. Когда я один остался, Филька мой уехал в Москву учиться, Надя умерла… Он все ко мне ходил. Я ему шинель подарил, две пары ботинок, рубашки… Деньги давал. А он сбежал в Дакаре, сукин сын. Обокрал меня, обокрал старпома. Зачем? Мы бы и так ему дали. Зачем он это сделал!
П р а с к о в ь я (совершенно таким тоном, каким говорят в таких случаях жены). Удивительное дело! Неужели нужно так близко принимать к сердцу! Десятки тысяч наших моряков ходят по всем морям и океанам, и только один сукин сын остался — из-за этого расстраиваться! Ты как ребенок, Андрей Петрович! Прямо как большой ребенок. Наплевать на него. Надо себя беречь. Ну, почему молчишь? Разве я не права?
Л и х о я р о в (покорно). Права. Ты всегда права, Надя… (Вдруг осекся и с удивлением посмотрел на нее.) Почему это вы меня на «ты» называете? Я ведь еще не совсем спился, не бич, не гопник, не стою у магазина и не собираю на бутылку. Отчего это вы меня на «ты» зовете?
П р а с к о в ь я. Мне вдруг показалось… Разве у вас на Волге не называют все друг друга на «ты»?
Л и х о я р о в. Нет, не называют.
П р а с к о в ь я. Тогда прошу простить меня. «И она рассыпалась в извинениях, стараясь прикрыть свою небрежность позолотой хороших манер».
Л и х о я р о в. Что это вы все говорите из старых романов?
П р а с к о в ь я. От недостатка культуры.
Л и х о я р о в. Для чего пошли со мной? Из жалости? Но я никого не просил меня жалеть, Прасковья Дмитриевна. И ничьего заступничества не надо, не для того я в Москве. Сам привык, без чужой помощи, своим ходом двигаться.
П р а с к о в ь я. Если можете — простите меня, Андрей Петрович. За это я буду вам верно служить.
Л и х о я р о в. А мне не нужна ваша служба.
П р а с к о в ь я. Тогда послужите мне. Отвезите меня сейчас же назад, в девяносто пятый экспериментальный квартал. Мне пора.
Л и х о я р о в. Только я на одну минуту должен забежать в мотель. Там друзья ждут меня… Давно уже ждут. И если вы подтвердите…
П р а с к о в ь я. Вам нужен свидетель? Извольте. Я зайду вместе с вами в мотель. Только на одну минуту.
Темнота. Голос дежурной: «Вам к кому?» Голос Лихоярова: «В двадцать пятый номер». Голос дежурной: «Ваша фамилия Лихояров? Они вас ждали и уехали в город. Оставили записку и ключ от номера».
Свет. В большом номере-люкс современная мебель, цветы и широкое окно, закрытое кружевным занавесом, за которым видны шоссе, бегущие по нему огоньки автомобилей и корпуса девяносто пятого квартала.
П р а с к о в ь я и Л и х о я р о в.
П р а с к о в ь я. Гляньте, вот там вдали наш дом. И иллюминация. Сегодня праздник на нашей улице. Будто мы подплываем прямо к нашему дому на океанском корабле. Что в записке?
Л и х о я р о в. «Андрей, жди нас. Мы поехали в город прощаться с Днем Победы. Все остальное на столе». (Подходит к столу, снимает салфетку.) Действительно! Апельсины, яблоки, шампанское…
П р а с к о в ь я. А нас не арестуют? Ночью в гостинице, в чужом номере. Вдруг придет Барабанов.
Л и х о я р о в. Кто?
П р а с к о в ь я. Один мой большой-большой друг. (Осматривается.) Вы знаете — я первый раз в гостинице, честное слово. (Ходит по номеру. Открывает двери. Заглядывает.) Ванная… Телефон… Как в кино. Что это вы делаете? Нельзя!
Л и х о я р о в (открывает шампанское). Можно! Сегодня можно! Включите радио.
Музыка.