В а с и л и й. В Мексику, завод там буду ставить электромеханический.
А л е к с а н д р а. Значит, с Севером распрощался?
В а с и л и й. Комбинат стоит красуется на весь край… Я ему больше не нужен.
А л е к с а н д р а. Ну, значит, счастливого пути.
В а с и л и й. Стой! (С силой.) Подожди. Выслушай. Вот здесь, в этом сквере, на этой скамейке, где вся моя жизнь проходила, детство, молодость моя, любовь моя… Стой! Ну, хорошо, знаю я, уже поздно. Мне поздно, не тебе, у тебя еще есть время, правда, не так уж много, а есть. А у меня его нет, прошло оно. Слушай, Шура, ни одного дня с тех пор, как мы расстались здесь, на этой скамейке, я не забывал тебя. Ни одного дня, ни одного часа. Где бы ни был — на стройке, в командировке, в постели с женой, в самолете, на автодрезине — видел тебя, говорил с тобой, обнимал тебя. Думал, как увижусь, как возьму за руку, как ты засмеешься… ну как ты умеешь, тихонько так… и нос сморщишь. Скажешь…
А л е к с а н д р а. Что я скажу?
В а с и л и й. Ну вот ты и явился. Я же знала, что ты явишься…
А л е к с а н д р а. Я этого не знала.
В а с и л и й. Пойдем сейчас к тете Нюше, ну хоть на полчасика, в тепле посидим, при свете, погляжу как следует на тебя.
А л е к с а н д р а. Машину отпусти. Тетя Нюша тут рядом. А до гостиницы и без машины доберешься, такси свистнешь. Уж очень ты хорошие слова знаешь, Василий…
Совсем темно.
У тети Нюши. Старая замоскворецкая квартира в покосившемся и обреченном на слом деревянном домике. Кровать с круглыми шарами, коврик с рогатым оленем, пузатый гардероб, круглый стол с кипящим самоваром. За столом трое: т е т я Н ю ш а, А л е к с а н д р а, В а с и л и й. Проигрыватель играет «Как за реченькой слободушка стоит…».
Т е т я Н ю ш а. Уж как я рада, дорогие гости, что вы старуху почтили. Пейте чаек с конфетами, с вареньем, пожалуйста. Годов пять ты у меня, Шурка, не была. А я ведь знала вчера, когда к тебе на прием приходила, что свидимся. Да вы не стесняйтесь, пейте еще. Только вот беда — мне к заутрене надо, нынче-то последний день успенья божьей матери, там меня подружки будут дожидаться. Так что я вас уж тут одних оставлю. А ключ от двери вы под половичок суньте. Если холодно, ты вот, Шурка, в одной кофточке, открой гардероб, там теплые вещи есть, надевай что хочешь. Какой же ты красавец стал, Василий, даром что такой важный, а не миновал меня старуху. Ну, будьте здоровые.
А л е к с а н д р а (резко). Напрасно ты, тетя Нюша, в политику играешь, нас вдвоем оставлять не надо.
Т е т я Н ю ш а. По чести тебе говорю…
А л е к с а н д р а. Ну как знаешь.
Т е т я Н ю ш а уходит. Василий и Александра вдвоем.
Останови проигрыватель. Уж очень он противно скулит.
Василий останавливает. Молчание.
Ну, вот исполнилось твое желание. Вдвоем мы. Говори. Молчишь? Тогда пой. Раньше ты хорошо пел. «Сяду я на корабль трехмачтовый…». А, Василий?
В а с и л и й. Пропал голос. Прокричал его, пропил.
А л е к с а н д р а. Никак, пить начал?
В а с и л и й. Когда умерла Елизавета — сильно. Не понравилось. Теперь опять трезвенник.
А л е к с а н д р а. И не пьет и не курит. Находка, а не мужчина.
В а с и л и й. Почему так говоришь?
А л е к с а н д р а. Как это?
В а с и л и й. Резко. Сухо. Со злобой.
А л е к с а н д р а (неожиданно прорвало ее). А ты как бы хотел? Ты что думаешь — человек на месте стоит, ничего не чувствует, ни о чем не думает? Самолет и тот падает вниз, когда останавливается в воздухе, он все время лететь должен. Полгода я ждала тебя, когда уехал, да как ждала, ни одной ночки не спала, а засну — тебя вижу. Как шальная была, заговариваться стала. Да ведь это все молчком, тайком, чтобы никто не догадался, ни дети, ни друзья… И еще год ждала, и еще год мечтала о тебе. Придет он, думаю, — не выпущу. Пусть как угодно убегает, а я не выпущу, мне он самой нужен, мой он и ничей больше….
В а с и л и й. А потом?
А л е к с а н д р а. А потом привыкать стала. Человек, он ко всему привыкает, даже к одиночеству. Да нет, мужиков много вокруг и обращали внимание и ухаживали, один даже каждый день письма писал, пока не надоело. А мне ни к чему все это. О тебе думала, тобой бредила, подушку слезами пачкала. А вот теперь пришел ты, а у меня внутри пусто, молчит все, вроде чужой дядя с улицы. Ну не плачь ты, Василий, как не стыдно, такой большой, такой седой, такой известный, тертый, через все страны света прошедший… Успокойся… До чего же вы, мужики, плакать любите. (Проводит по его волосам.) Серый, а серый? Ты на что же надеялся? Пять лет не был, приедешь, а я сразу: «Вот и ты, Василек, заждалась я тебя…» Не хочу я врать тебе, не буду врать, противно это, да и не заслужил ты. Нету у меня пока для тебя ничего. Потом, может, когда-нибудь и вернется. А пока нет ничего. Ну о чем думаешь? Ты ведь еще не такой старый, ты еще видный, на тебя женщины, верно, засматриваются. Ты еще найдешь себе. Посмотри, сколько их, и свободных и молодых, да они с радостью… Ты только, Вася, не торопись. А то ведь ошибиться не долго, тебе уже ошибаться нельзя. Ты приглядись, выбери, полюби. Да так, чтоб уж до конца дней хватило. Ведь это же прекрасно — любить, и чтоб тебя любили, и всегда вместе, и утром расставаться, а вечером опять вместе. И думать вместе, и в отпуск вместе. Ты в отпуске был?