Играет оркестр. Свет заливает комнату. Василий обнимает царицу. Темнота.
Снова комната Васнецовых. За окном рассвет. Тихонько, чтоб не разбудить спящую Шуру, на цыпочках входит А л е к с а н д р а. Смотрит на дочь, желая убедиться, спит ли она. Затем берет с комодика зеркало, ставит на стол, распускает волосы и причесывается. И тихонько, счастливо смеется. Открывает глаза Шура.
Ш у р а. Встала?
А л е к с а н д р а. Сегодня на завод нужно пораньше.
Ш у р а. Мама, поговори с директором и начальником цеха. Пусть они допустят Игоря до работы. Пусть накажут, объявят в приказе выговор, понизят в разряде, но пусть…
А л е к с а н д р а. Хорошо, поговорю.
Ш у р а. И с секретарем парткома тоже. Пусть не разбирают его дела сегодня, пусть отложат. Он исправится, вот увидишь, даю тебе слово.
А л е к с а н д р а. Ладно! Обещаю. Поручусь за него… Я сегодня добрая.
Ш у р а. Только сегодня? Почему?
А л е к с а н д р а. Не твое дело, маленькая еще. Вот что — ты спи, а я на завод побежала. Там и позавтракаю. Пусть тебе глупости не снятся. Я сегодня пораньше приду с завода. Сегодня меня выдвигать в депутаты Моссовета собираются. (Целует ее.) Как, у меня не очень глупый вид? Спи! (Уходит.)
Шура одна. Подождав, когда за матерью закрылась дверь, она прямо в рубашке садится к столу, достает из папки недописанное письмо, открывает авторучку. Пишет. Задумывается.
Ш у р а. «…Я прервала, Женька, мое письмо… Произошло ли что-нибудь за эту ночь? Да, произошло. Что? Думаю, об этом тебе напишет мама, а я не хочу сплетничать, не дело детям о матери говорить. Ну, в общем, все благополучно, настроение у нас хорошее, сегодня вечером в Доме культуры на Серпуховке на собрании будут мать выдвигать в депутаты Моссовета. Я обязательно пойду, а потом напишу тебе, как все было… Я уже подобрала на гитаре музыку к твоим стихам о Замоскворечье. Когда будет готово, пришлю говорящее письмо… Поющее письмо… Как мне нужно посоветоваться с тобой, братик! Как мне нужно все рассказать тебе… И как хорошо, что у меня есть брат и я могу написать ему письмо…»
Снова песня проходной. Курилки. У окна беседуют А л е к с а н д р а и П о ж а р о в. Снова они в рабочих костюмах, замасленные, обычные.
П о ж а р о в. Что это ты сегодня все утро улыбаешься?
А л е к с а н д р а. Сама не знаю.
П о ж а р о в. А между тем улыбаться нечему. Внедрили они малярно-сушильный конвейер, рапортовали и забыли. А он не ходит. Тележки конвейера вращаются еле-еле. По всем ихним расчетам с конвейера машины должны сходить каждые двадцать минут. Так? А они не сходят. Конвейер молчит, сушка производится целые сутки, вот тебе и механизация. А вы — делегаты, депутаты, контролеры, народная совесть — улыбаетесь. Погодите, я вас всех на чистую воду выведу, вам честь завода не дорога!
А л е к с а н д р а. Слушай, Пожаров, дай покурить, не переедай плешь.
П о ж а р о в (очень зло). Когда вам надо, когда ваши личные интересы, вы сразу время находите, — к директору, к начальнику цеха! «Вы его допустите до работы! Я вам за него ручаюсь! Это в последний раз!»