На стенах квартиры портреты, вымпелы, почетные грамоты и сувениры в виде гербов разных городов разных стран. В центральной комнате пианино, телевизор, комод. На стене телефон. На просторном дубовом столе поставлены друг на друга пять клеток с канарейками. Рядом магнитофон.
Л ь в у А л е к с е е в и ч у шестьдесят девять лет. Он хмур, медлителен, задумчив. Он обходит квартиру, подходит к двери, смотрит, нет ли газет. Открывает и закрывает окна. Включает магнитофон. Звучит прелюд Рахманинова.
С у ш к и н (канарейкам). Вступай, Гаврила! Подтягивай, Мефодий. Заливайся, Гурий! Не отставай, Степка и Ярошка! Потихоньку, потихоньку, пианиссимо. (Дирижирует. Магнитофон играет, птицы поют.) Эх, не слышит вас старуха, и Венька не слышит, и Алешка — все те, кто должен слышать, не слышат.
Звонок в дверь.
(Чужим голосом.) Никого нету дома.
Настойчивый продолжительный звонок. Сушкин останавливает магнитофон, открывает дверь. Входит С а р а т о в. Он значительно моложе Сушкина. На нем шляпа и плащ, которые он снимает в прихожей и уверенной хозяйской походкой входит в комнату, здоровается за руку и вопросительно смотрит на Сушкина.
С а р а т о в. Я не надолго.
Сушкин молчит.
Приглашай.
С у ш к и н (показывает на стул). Прошу.
С а р а т о в (внимательно осматривает комнату, портреты, кенарей. Магнитофон. Усмехается). Услаждаешься? Правильно! И как же ты, следовательно, живешь?
С у ш к и н (отворачивается к окну). Вам лучше знать.
С а р а т о в. По нашим сведениям — неплохо. Один в трехкомнатной квартире, сверху пенсия, внизу садик — плодовые деревья. Яблони?
С у ш к и н. Они.
С а р а т о в. Какие сорта?
С у ш к и н. Скрыжапель, Боровиновка, Антоновка, Розовая-Превосходная…
С а р а т о в. Угостил бы.
С у ш к и н (ставит на стол тарелку с яблоками). Прошу.
Саратов берет яблоко, надкусывает, жует без всякого удовольствия, ищет, куда бы бросить огрызок. Сушкин подставляет блюдце.
С а р а т о в (кладет огрызок и, как бы извиняясь, на что-то намекая). У меня что-то в горле все время сухо.
С у ш к и н. Чаю могу предложить.
С а р а т о в. Чай я дома пил.
С у ш к и н. Остального не употребляю…
С а р а т о в. И я… (Внимательно осматривает стол, бумаги и книги на нем. Неожиданно.) На этом столе на меня доносы пишешь?
С у ш к и н (рассвирепел). Какие такие доносы?
С а р а т о в. Тебе лучше знать. «Мой бывший друг — директор комбината Иван Иванович Саратов — оторвался от народа, разгоняет старые кадры, о людях не думает, только план гонит…». Старая песня, Лев Алексеевич! Пора бы сменить. Свалить меня не удастся, я, брат, уже никого не боюсь. Мне по два раза в день министр звонит, специально прямой телефон провели. Не меньше чем раз в неделю — председатель Совета министров. Да и из ЦК нет-нет да и позвонят. Жизнь моя и я сам у них как на ладони. Зря только ты, уважаемый человек, время тратишь. Все твои письма ко мне на стол приходят.
С у ш к и н (иронически). Ну и что же мне делать?
С а р а т о в. Перво-наперво перестать бумагу портить. Если что не нравится, прийти ко мне и все откровенно выложить.
С у ш к и н. Вас там в приемной тьма людей дожидается. А вы на личном самолете — то в Москве, то в Токио, то в Берлине, то на съезде, то на сессии. Я много раз ходил.
С а р а т о в. А ты бы записочку оставил, я бы тебя вне всякой очереди принял. Видишь: не звал меня, я сам к тебе заявился.
С у ш к и н (мрачно). Вот я и удивляюсь.
С а р а т о в. Что нашел время?
С у ш к и н. Нет! Что ты меня на «ты» называешь. Какой я тебе «ты»?! Я тебя подобрал в тысяча девятьсот тридцатом году на станции Саратов, беспризорника, безнадзорника. Сколько тебе было? Тринадцать? А я уж взрослый, кадровый рабочий с завода имени Владимира Ильича мобилизованный из Москвы на Урал ехал. Взяли мы тебя к себе в вагон, штаны дали, в бараке с собой поместили, в бригаду включили, фабзайцем сделали. А теперь ты мне «ты» говоришь, а я тебя на «вы» называю. (С горечью.) Министры тебе звонят? Академиком тебя выбрали? Членом ЦК! Депутатом Верховного Совета! А мне это без внимания. Я сам свое мнение о людях имею. Разошлись мы. Ну что ж, у каждого свой путь.