М и л о ч к а (ей неловко за резкость девушки, решительно). Подождем Шкару.
Н и к а. Ни одной секунды я не останусь в этом доме!
Вбегает Ш к а р н и к о в, забыв произнести свое обычное приветствие, не сняв шляпы и пальто, он кричит от самой двери.
Ш к а р н и к о в. Вы уже слышали?
М и л о ч к а (замирает). Что еще случилось?
Ш к а р н и к о в. Вы, значит, не знаете? (Опускается на кресло.) Полчаса тому назад в своем рабочем кабинете от разрыва сердца умер Иван Саратов.
Движение Милочки и Ники.
Я пришел туда, когда было уже все кончено. У подъезда две машины скорой помощи. В кабинете реаниматоры… Все напрасно… Разрыв сердца и аорты…
Сушкин бросается к двери, расталкивая всех. Шкарников его задерживает.
Подожди, Лева. Тебя не пустят. Заводоуправление оцеплено. Бесполезно. Он ведь был у тебя сегодня? Жаловался на сердце, на здоровье?
С у ш к и н (чуть слышно). Он никогда не жаловался… Никогда…
М и л о ч к а (обнимает прижимающуюся к ней Нику). Ну, не дрожи ты, дочка, не дрожи…
Ш к а р н и к о в (Сушкину). Что ты смотришь на меня? Включите радио.
Сушкин включает радио. Вальс.
Верьте мне, чудес не бывает, все кончено…
Сушкин распахивает окно. В комнаты вливаются шум улицы, детские голоса, звонки трамваев.
М и л о ч к а. Надо позвонить по телефону. Шкара, сказать гостям, что все отменяется.
Н и к а. Не надо никому звонить. Подождите еще…
Ш к а р н и к о в. Чего ждать?! Геннадий тоже считает, что ни о какой свадьбе и речи не может быть.
Входит Р у ф и н а с огромным букетом белых хризантем, торжественно ставит их в вазу посреди стола.
Р у ф и н а. Вот они! Белые, как положено. Глядите!
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Идет без антракта, сразу после второго.
Во время перестановки звучит песня о палатке. Ее поет Лев Алексеевич Сушкин.
Открывается занавес. Убран свадебный стол, унесены стулья. За окном ночь. В комнате С у ш к и н и М и л о ч к а.
С у ш к и н. Порой кажется, ничего вокруг нет. Только степь и палатки… И зима… Ветер знойкий такой, и костры горят, много костров…
М и л о ч к а. В тридцатом году палаток совсем мало оставалось, бараки строили. А в тридцать первом палатки совсем убрали. У нас бараки красиво назывались: «Имени светлого будущего», «Мы со Сталинградского!..» «Смерть капитализму».