С к р ы п ч е н к о. Сидят, насупились, каждый о своем… Эх, не узнаю этот дом, не тот он стал. Был веселый, откровенный, родной. А стал чужой… Что-то с людьми происходит, не слушают, все по-своему хотят. И Сережа, и эта девка. Ведь у него вся жизнь впереди, а он такой хомут на себя надеть хочет. И этот татарин, мрачный как черт. Что у него на уме, неизвестно. Забьет он Симку, изведет. А она на него как влюбленная смотрит. Посмотрела бы на него моими глазами, увидела бы. И этот дурак, писатель, привел я его сюда в дом, чтоб он объяснил им, кто я такой, поднял бы мой авторитет. А он молчит как пень. Неохота мне в их жизни впутываться, да ведь должен же кто-то над ними старшим быть, объяснить, присоветовать… (Громко.) Ну что вы все молчите, други? Или сказать нечего? (Вынимает из кармана кожанки, бутылку.) Спирт. Чистый, неразведенный. Сегодня ведь большой день у нас, товарищи. Или позабыли? Двадцать лет назад за этим столом поздравляли мы Анну Николаевну с днем рождения. День в день. Соня, подай бокалы и налей в графин холодной воды. Мы нальем, и разбавим, и выпьем в честь именинницы.
Соня приносит графин чистой воды, рюмки, Скрыпченко разбавляет спирт водой, всем наливает.
А н н а. А я уж и забыла.
С к р ы п ч е н к о. Зато мы помним! И будем помнить, пока живем на этом свете. Анна Николаевна! Вы душа, вы смысл этого дома. Многие лета вам. (Запевает.) «Как цветок душистый аромат разносит, так бокал игристый выпить Анну Николаевну просит. Выпьем мы за Анну, Анну дорогую, свет еще не видел милую такую!»
Все ему подпевают.
А н н а (кланяется). Всем вам спасибо.
С к р ы п ч е н к о (неожиданно). А теперь, когда с этим вопросом выяснили, разберемся с нашими делами. Куда это вы все собрались? В Клуб летчиков? На бал? Генерал авиации четыре билета дал? А не лучше ли вам посидеть этот вечер дома, вот с гостем, с Анной Николаевной, со мной, с ребенком? Посидеть, поговорить о своих делах, о том, что было, что будет, что сердце успокоит? Ведь вот осень уже, кончилась война, началось мирное дело. Как жить будем? А то все молчком, тишком, шажком. Друг с другом не говорим, не советуемся, все чего-то задумываем, а чего? Вот с тебя, Хусаин, и начнем.
С и м о ч к а. Что тебе нужно от Хусаина?
С к р ы п ч е н к о. Живете вы друг с другом уже третий год. Вернулся он с фронта, попал к тебе в госпиталь, потом сюда явился, потом ребенка тебе сделал, потом опять на фронт поехал, потом опять вернулся, демобилизовался по ранению, пошел на стройку, стал каменщиком. Вот сидит, молчит, обижается на весь мир. А почему ты, Хусаин, спрашивается, не идешь учиться, не хочешь стать инженером, ученым? Ведь ты еще молодой человек. О нас думаешь? О том, что ребенка кормить надо? А ты не думай. Я твоего ребенка прокормлю. И Симку прокормлю. На кого ты сердит? На меня? На Советскую власть? На этот дом? На Симку? Ты посмотри, какая она красавица. Ты должен быть ее достоин, человеком стать, пост занять… Своего ума не хватает — посоветуйся с людьми. С кем? Ну со мной, например. А ты за два года жизни слова со мной не сказал. У тебя есть свойственник — вот Сережка. Парень умный, курсант, будущий генерал авиации. С ним посоветуйся. Он человек грамотный, начитанный, он присоветует. Ты и его ни во что не ставишь.
С е р г е й (взорвался). Да откуда ты знаешь, разговариваем мы с Хусаином или нет?
С к р ы п ч е н к о. Зна-а-аю. Если говорю — значит, знаю. Ну что смотришь так на меня? Ты парень неплохой, нежный, привязчивый… Только зеленый еще, совсем незрелый. Сошелся ты с этой Юлией, соблазнила она тебя…
С и м о ч к а (с возмущением). Да как ты смеешь?!
С к р ы п ч е н к о. А почему мне не сметь? Должен же кто-нибудь правду вам сказать? А я как старший в этом доме обязан. Никого не хочу обижать, никому не хочу ничего плохого. Всех вас и люблю и уважаю. Но ведь это же курям на смех. На три года старше, была замужем или не была, я не знаю, но ребенок есть в яслях, это факт. Как будем дальше жить, товарищи? Ведь уйдет он от тебя, встретит другую, увлечется, тебя бросит, ребенка бросит. Вот ты теперь пока что еще не у нас живешь, в общежитии. На выходной ребенка берешь к себе. Да у меня, может, душа разрывается, когда я на этого мальчика смотрю. Душа рвется и наружу просится. Ведь нельзя же ему, этому ребенку, на вас надеяться. Что вы делаете, товарищи! Зачем человеческими жизнями играете? Если я не прав — скажите. А-а, молчите! В том-то и дело.
Юля, с глазами полными слез, резко поднимается и, стараясь сдержать гнев, обиду, возмущение, бежит к двери. Следом за ней встает Сергей и бежит за ней.