С и м о ч к а. Зачем ты… (К Скрыпченко.) Как ты смеешь!..
С к р ы п ч е н к о. Правды боитесь?! Почему же мне не сметь…
Х у с а и н (тоже встает и решительно идет за Юлией и Сергеем). Напрасно вы, Василий Иванович…
С к р ы п ч е н к о (почти торжествуя). И ты заговорил!
Вот тут поднимается Анна Николаевна.
А н н а (тихо, но очень весомо). Подождите. (Властно.) Все сядьте на свои места.
И, повинуясь ее голосу, ее взгляду, все садятся к столу.
Скажу я. Как самая старшая здесь. И по возрасту и по всему. (К Скрыпченко.) Глава дома? Нет, Василий Иванович. Этому дому глава не вы, а я. Был Папу. Был Николай Осипович. А теперь я.
Скрыпченко вынимает коробку папирос и нервно закуривает.
Не курите. Здесь ребенок.
Скрыпченко гасит папиросу.
Под каждой кровлей, в каждом доме есть свой устав, свой порядок. В нашем доме всегда, сколько он стоит, такой порядок заведен: уважать человека. Сколько бы ему лет ни было — хоть девяносто, хоть два годика. Верить, уважать, считаться, выслушать, постараться понять. Не командовать, не цукать, мы ведь не эскадрон, мы семья. Семьи есть разные. Бывают такие, где все вмешиваются в дела друг друга, командуют, приказывают. Иногда вмешиваться и надо. Но ведь по-всякому это бывает. Не лезьте, не диктуйте, не унижайте людей, не думайте, что все глупее вас, не пользуйтесь своими годами. Года для того и даны человеку, чтоб старшие были умнее младших, но не тиранили их, не навязывались, доверяли. Когда на мне задумал жениться Николай Осипович, чего ему только не говорили обо мне! Сколько его отговаривали! Да молодая она, да глупая, да норовистая, такая, сякая. А мне сколько наговаривали на него! Старик он, а ему тридцать было, развратник он, распутник, кутила, пьяница, да у него десятки баб было. Не поверила. И он не поверил. И поступили как хотели. И прожили мы с ним счастливо сорок лет. Ни одной минуты об этом не жалели. И вы, ребята, никого не слушайте. Слушайте сердце свое. Любишь ты, Симка, Хусаина своего? Ну и люби на здоровье. И живи с ним, и помогай ему, и он тебе поможет. Глядишь — все и образуется, поступит он на курсы, в институт, будет строителем. Лизка у вас есть, вот в колыбельке лежит, пузыри пускает, нос морщит, что-то ей уже снится. Будут и еще. А ты что, Юлька, нахмурилась? Что тебя мучит? Что Сережка моложе тебя на три года? Подумаешь, разница! Это же ерунда — три года. Будет тебе сорок три, а ему сорок, вот оно и сравняется. Разве это препятствие для любви? Ребенок у тебя? Ну и слава богу, что ребенок. В ясли ты его отдала, а сама страдаешь. В общежитии живешь, ночами плачешь. Так ты возьми его из ясель и сюда неси. И сама к нам переезжай. Всем место будет, наш дом вместительный. Бери, не сомневайся. Где один ребенок, там и двое, удобнее. Этот год у нас трудный выпал. Все годы трудные, а этот особенный… Последний год войны, тысяча девятьсот сорок пятый. Солдаты наши через всю Европу прошагали. И ты пришел, Вася, живой, здоровый. И ты, Хусаин. А могли ведь и не прийти. Да вы самые знаменитые люди в мире. Вы такую ораву свалили, что никто другой не мог. И вот мы все здесь за столом. Тесновато стало? Ничего, всем место найдется. Рядом с Лизкиной еще одну кроватку поставим. Я вам свою комнату уступлю, а сама здесь, с ребятами. Ты, Юлька, в маленькой с Сережкой, а вы с Хусаином в той, вот и разместились. А теперь на бал собирайтесь. Все лучшее на себя наденьте. Да чтоб вы там самые красивые были, самые веселые, самые желанные. Ну, марш!
С и м о ч к а, Ю л я, С е р г е й и Х у с а и н выходят в соседнюю комнатку. За столом остаются Анна Николаевна, Скрыпченко, Соня и я.
С о н я (гладит Скрыпченко по бакам). Ну что приуныл, конник? Где твой аллюр три креста?
Ни слова не говоря, Скрыпченко лезет под кровать, достает оттуда старую медную трубу, завернутую в тряпицу, аккуратно вытирает ее, приставляет к губам и играет боевой сигнал «Седлать коней!». А потом «Сабли к бою!»
Тихо, ты! Ребенка побудишь!
С к р ы п ч е н к о. Пусть привыкает. (А потом медленно и протяжно тянет мелодию о старом дубе.)
А н н а (убирает со стола, моет чашки. Мне). Ты уж извини, студент, что на такой разговор попал. Да ведь это год такой, во всех домах серьезные разговоры идут.