Т а т а. Какие скучные слова. «Будем реалистами». «Надо смотреть правде в глаза». От таких слов можно постареть сразу на десять лет. Унылый ты, безрадостный ты. Ну тебя в болото. Уходи. На тебе бушлат. (Бросает.) Держи бескозырку. Испортил часы, а теперь до свидания. Да-да, у нас с тобой ничего не выйдет. Не потому, что ты говорил, а потому, как ты это говорил. Я тебя презираю.
С е р г е й. А я тебя люблю.
Т а т а. А я презираю. Ничтожный, маленький человек. «Реалист»! А я-то думала. Я ведь тоже мечтала о нашей встрече, о том, как все это произойдет… Здесь холодно. В этой огромной, неуютной квартире.
С е р г е й. Надень мой бушлат.
Она надевает.
Теперь бескозырку. А теперь будь ты Сергеем Селяниным.
Т а т а (в бушлате и бескозырке). Поди сюда, Валерка. Вот ты говоришь, что Татьяна и Бондарь в кино ходили? Ну и пусть ходят на здоровье. Кино расширяет кругозор человека, если это только не комедия. Но я так думаю, что они ходили не на комедию, а на серьезную вещь. И он брал ее за руку. А она отдергивала руку и думала знаешь о ком?.. Конечно… Почему это я ей не пара?.. Адмиральская дочь? Ну что же. А может, через двадцать лет и я буду адмиралом, это так возможно… Отказаться мне от Татьяны? Да я убью тебя, дурак, если ты мне еще раз на это намекнешь… Какая Рая? Ах, эта официантка из столовой? Дурак ты, Валерка. Не знаешь, что такое любовь. Садись, Валерка, и слушай. Буду тебе стихи читать, которые для нее написаны:
Да-да, это мои собственные стихи. Ты не знал, что я пишу? Это ночью, когда вы все лежите, как камни, я ей пишу стихи. Время пройдет. Медленно, но пройдет. Я демобилизуюсь или пойду дальше учиться на командира корабля — это мы с ней вместе решим. Она окончит университет… Кем она будет? Я думаю, педагогом или научным сотрудником, лекции читать. Я буду… Подожди минуточку. (Убегает в кабинет. Зовет.) Иди сюда!
С е р г е й идет в кабинет. Т а т а выбегает, снимает с себя бушлат, бескозырку, вешает их на часы. С е р г е й появляется из кабинета в парадном мундире контр-адмирала с многочисленными орденами и медалями. Он в образе контр-адмирала Чемезова.
С е р г е й (снимает фуражку, целует в лоб Тату. Степенно). Здравствуй, стрекоза. Как ты тут без меня?.. Не скучала?
Т а т а. Что ты, папочка, я к семинару готовилась.
С е р г е й (показывая на бушлат и бескозырку, надетые на столовые часы). А это что?
Т а т а. Я нашла в сундуке твою старую форму, когда ты был еще краснофлотцем. Вот повесила сушить. Думала, тебе приятно будет посмотреть на нее, вспомнить молодость.
С е р г е й. Приятно-то приятно, только… В мое время матросская форма была другая. Извини, дочка, это не моя…
Т а т а (невинно). Почему же она в сундуке?
С е р г е й. Не знаю.
Т а т а (бросилась к нему). Это Сергей Селянин, помнишь? (Показывая на спальню.) Он там, рядом. Пришел навестить, у него увольнительная до утра. Встретились случайно на Якорной площади. Я привела его сюда. Мы сидели, разговаривали, ты предупредил, что вернешься только завтра. И вдруг. Он испугался ужасно. И я почему-то. Глупо. Он сбежал в спальню и там сидит. Позови его.
С е р г е й. Ну пусть сидит, если он такой трус.
Т а т а. Да, он трус и ничтожество, и ты был прав, папа, когда предупреждал меня летом в Ленинграде. Ты сказал, что юношеская любовь всегда проходит. Оставляет небольшой след, но проходит, не остается. Я спорила с тобой, а теперь вижу, что твой жизненный опыт куда сильнее моего. Проходит и не остается.
С е р г е й.
Хорошие стихи. Я их знаю.
Т а т а. Это твои стихи, разве не помнишь? Ты мне подарил свой старый синий костюм, чтобы я перешила себе. И там в кармане лежала черная книжечка с твоими записями и вот с этими стихами. Это действительно твои собственные? Или ты их списал у какого-нибудь классика? А если твои, кому они посвящаются? Маме? Или другой? Почему ты молчишь? Это не очень хорошие стихи, но все равно счастлива женщина, которой они посвящены.
С е р г е й. Я не помню, когда написал их… Это было давно. Не знаю, написал ли я их, или они сами написались. Там, наверно, было еще о море, о волнах, о корабле… Это ведь неотделимо. Море, и любовь, и корабль…