Пока он говорит, свет в комнате меркнет… Дальше во время кинокадра слышится голос Сергея.
Бал в матросском клубе. Мелькают тени кружащихся в вальсе пар. Танцуют матросы и девушки. Играет оркестр. Вечернее небо. В зеленом парке парочки на скамейках. Тихая, отдаленная музыка.
Г о л о с С е р г е я. Я их никак не мог найти, потерял… Побежал на Якорную площадь. Но и там их не было. Они сидели в парке на скамейке. Не знаю, что они там делали, но думаю, что без поцелуя не обошлось. Я наконец их нашел, но им было здорово не до меня. Он читал ей стихи.
Г о л о с А н н ы П е т р о в н ы. Какие же он читал ей стихи, ты не запомнил, Сережа?
Г о л о с С е р г е я.
А н н а П е т р о в н а. Откуда он знал эти стихи?
С е р г е й. Это была маленькая бумажка, которую Тата нашла в старом кителе Владимира Борисовича. Они были написаны его рукой. Я заучил их и рассказал Валерику. А он списал их в свою тетрадь. Нет, он не выдавал за свои, он только намекнул ей, что автор неизвестен. А уж что она подумала, я не знаю.
А н н а П е т р о в н а. Я найду Алевтину, приглашу ее приехать ко мне погостить. Надо только, чтобы ваши отпуска совпали. И всех друзей Валерика я приглашу к себе, когда они будут переходить на гражданскую жизнь или просто в отпуск, — вот и будет у них дом на перекрестке. У тебя есть штатский костюм?
С е р г е й. Один есть, серый такой.
А н н а П е т р о в н а. У Валерика есть еще синий. И пальто габардиновое. Тебе подойдет, надо будет только немного рукава выпустить. (Встает, подходит к двери кабинета, где занимается Чемезов, плотно закрывает дверь, возвращается к Сергею.) Я прочла твое письмо к Татьяне. Она дала мне. Я не хотела читать, но Татьяна заставила. Как мне было стыдно за тебя.
С е р г е й. Писал, что думал.
А н н а П е т р о в н а. Вот мне и было стыдно, что ты так думал.
С е р г е й. При чем здесь вы?
А н н а П е т р о в н а. При том, что я мать. У меня нет больше сына, но я мать. И ты отвечай мне, как матери. Писал, что думал? О ком думал?
С е р г е й. О себе, конечно.
А н н а П е т р о в н а. А Валерий думал о тебе. Обо мне, о Татьяне, о товарищах. До последней своей секунды он думал не о себе. Я, может быть, с тобой сурово говорю, но я имею на это право. Ты теперь мой сын, и я могу с тобой говорить так, как никто не может. Отвечай.
С е р г е й. Я не могу быть вашим сыном, потому что я убийца вашего сына. Я и никто больше. Час, один час мне нужен был для счастья — и вот он, этот час. Я опоздал на лодку на целый час, и они ушли без меня. Вы ведь не знаете, вы ничего не знаете!
А н н а П е т р о в н а. Конечно, я не старший матрос, но многое я знаю лучше тебя.
С е р г е й. На посту погружения и всплытия был Валерий, он стоял там и раньше, но вместе со мной. Теперь он был один. Лодка погрузилась и не всплыла. Он растерялся, забыл все, чему его учили, прошло мгновение — и было поздно. Вот цена этого часа. Как же я могу жить после этого и называть вас матерью?
А н н а П е т р о в н а. Я не была на лодке, но я знаю, что это неправда. Валерий делал все, что нужно, не хуже тебя и не хуже любого другого. Иначе и быть не могло.
С е р г е й. Я говорил с одним инженером…
А н н а П е т р о в н а. Если бы все инженеры всего мира сказали, что тут есть невольная вина Валерия, я и тогда не поверила бы им. Валерий выполнил свой долг, я это знаю. Никто не был в эти дни так близок к смерти, как я. И только вера в вас, моих сыновей, оставила меня в живых. Поверь и ты в это, Валерик… Разве я назвала тебя Валерик? Прости, я хотела сказать — Сережа…