П е ш е к (отдает товарищам по цветку). Это тебе, Юльча. Это тебе, Иржи. А это мне.
И р ж и (достает из-под матраца записку). А это, Юльча, пожалуй, будет не хуже букета, а?
Ф у ч и к. Свежая почта! (Отходит с запиской в сторону от дверного глазка). Снова Скоржепа? (Взглянув на записку). Это же с «Юнкерса», друзья! (Читает шепотом). «Вся семья поздравляет Юльчу и его товарищей с днем рождения. Дома все в порядке… Анна чувствует себя хорошо…» Слышите? Анна чувствует себя хорошо! Значит, мы успели вовремя!
П е ш е к. И господин Бэм проглотил еще одну горькую пилюлю!
Ф у ч и к. В нашей облатке! Дальше… (Читает). «Здоровье дядюшки Германа все ухудшается, боли в том же месте…» (Смеется).
П е ш е к (подхватывая, со смехом). Боли в том же месте! Дай бог, скоро совсем околеет!
И р ж и. Что за чертовщина? Какой дядюшка Герман? Ничего не понимаю.
Ф у ч и к. Тут же все очень ясно сказано, Иржи! На «Юнкерсе» снова подсунули Герману Герингу десяток-другой дефектных моторов! Понял? Это Зденек! Зденек и его товарищи. Их работа! Здесь на заводах — они, на твоих шахтах, Иржи, — другие, в твоей школе, отец, — третьи. (Взяв цветы). Что поделаешь, господин Бэм, если жизнь пробивается и сквозь камень?!
И р ж и (обводит глазами стены). Сквозь камень…
Лязг задвижки. Входит К о л и н с к и й.
Ф у ч и к. А, Колин! С праздником, друг!
К о л и н с к и й. И вас, товарищи! Нет, с двойным праздником!
П е ш е к. О чем это вы?
К о л и н с к и й. Минутку! (Проверяет, не подслушивают ли их). Я еле дождался своей смены. Впервые за все эти годы я спешил в Панкрац. Спешил поделиться радостью, огромной радостью! Сегодня на рассвете мне удалось поймать Москву. Передавали на чешском языке первомайский приказ. Не все можно было разобрать, немцы сильно забивали, но одно я понял: близится время, когда Красная Армия сломает хребет фашистскому зверю!
П е ш е к. Вы не ошиблись? Именно так сказано в приказе?
К о л и н с к и й. Так. Именно так!
П е ш е к. Значит, Иржи, так и будет! (Возбужденно). Близится время! Близится время!..
Ф у ч и к. Близится время! Это сказано и нам с вами! Спасибо, Колин, это самый большой подарок, какой вы могли сделать сегодня нашей камере. Но в Панкраце много камер, а в Праге много домов, и всюду ждут. Ждут этих слов.
К о л и н с к и й. Я понял вас, Фучик, и побываю всюду, где смогу.
Ф у ч и к. А где не сможете вы, пусть эту весть разнесут те, с кем вы работаете на воле. Из уст в уста. Из уст в уста…
К о л и н с к и й. Я начну сейчас же в Панкраце с нашего коридора, а в городе — со своего дома.
Ф у ч и к. Хорошо. Вы виделись с той официанткой из ресторана на Градчанах?
К о л и н с к и й. Мы встретимся завтра. Я проверил свои сведения, — речь действительно идет об аэродроме завода «Юнкерс».
Ф у ч и к. Расскажите ей все, а она передаст кому следует. Только будьте осторожны, очень осторожны. Говорят, вы на заметке у начальника тюрьмы?
К о л и н с к и й. Вчера на рапорте орал не своим голосом: «Я выбью из вас чеха!» Но раньше ему придется выбить из меня душу… Ну, мне пора. Будете писать сегодня, Фучик?
Ф у ч и к. Непременно.
К о л и н с к и й (протягивает бумагу). Тут шесть листов. Хватит?
Ф у ч и к. Знаете, Колин, сегодня может и не хватить!
К о л и н с к и й. Ну, пусть вам сегодня легко пишется. (Тихо). Честь!
Ф у ч и к, П е ш е к, И р ж и. Честь!
Колинский уходит.
И р ж и. Отец, Юльча! Какой день! Сегодня веришь во все! Веришь, что все сбудется. Прага на баррикадах… Шахтеры на баррикадах… Всюду восстание! И на помощь, на выручку мчатся танки с красными звездами. Свобода! Свобода! И тогда, отец, вы войдете в свой класс, и никто не помешает вам сказать то, что у вас на сердце. Ты, Юльча, закончишь свой роман, его прочтут все, и все мы узнаем себя. Я? Я, как все, приду на шахту и скажу: «Хватит, господа, убирайтесь вон! Теперь здесь я хозяин, — я!»
Ф у ч и к. Ты, Иржи, ты!.. Всюду хозяин, и на шахте, и во всей стране. Который час, отец? Ты ведь мастер узнавать по солнцу.
П е ш е к (взглянув на окно). Должно быть, восемь.
Ф у ч и к. Значит, кремлевские часы бьют сейчас десять. Начинается парад в Москве. Торжественным маршем проходят войска. Близится время, когда они пройдут и через Прагу, принесут ей свободу. Знаете, друзья, я стоял однажды совсем рядом с Мавзолеем, хорошо, ясно видел всех. Одно слово повторял я тогда: «Друзья, друзья!..» Что же мы скажем им сегодня? «Мы идем за вами! Мы блокированы в своем окопе, его простреливают насквозь, но у нас и мысли нет о сдаче. Нет, мы верим, боремся и (взглянув на Иржи) даже мечтаем». Да, Иржи, и я мечтаю. Уже несколько недель тут, в камере, рядом с вами, я пишу, пишу и не знаю ни дня, ни часа, когда могут оборваться мои записки… А ведь сколько еще осталось недосказанного. И я мечтаю выйти из тюрьмы, на улицы освобожденной Праги, как матери, как Густе, взглянуть в глаза нашим людям, взглянуть и рассказать им, как, пройдя через раскаленное горнило, мы, коммунисты, превращались тут не в пепел, а в сталь. Как и тут, в тюрьме, мы жили для будущего, как шли ради него на смерть и никогда не падали духом. Ну, что задумались, друзья?