П о э т. Здравствуй, Сима-Симочка! Наша бессонная, неугомонная сестричка из дивизионного медсанбата… Ты, которой я первой отважился читать свои корявые фронтовые вирши.
С е р а ф и м а. Худющий остриженный солдатик — отважный истребитель немецких танков… Неисправимый мечтатель на костылях, веселый фантазер в застиранной гимнастерке… (Протягивает ему руку). Ну, здравствуй! Поэт удерживает ее руку в своих руках.
Здравствуй еще раз. Вчера я была на твоем вечере.
П о э т (он поражен). Все-таки пришла? Не надеялся. И даже боялся этого.
С е р а ф и м а. Но почему же? Столько вызовов и цветов!
Поэт выпускает ее руку и молчит. Он что-то почувствовал в интонации Серафимы.
П о э т. Не следовало мне приезжать сюда, в этот город. Я знаю.
Серафима молчит.
Сима, поверь, двадцать лет я отказывался от всех приглашений.
С е р а ф и м а. Если из-за меня, то напрасно.
П о э т. Сам вычеркнул себя из твоей жизни. И не имею права вторгаться в нее… Но почему-то мне захотелось в эту ночь быть вдали от своего столичного дома, от всего привычного, наскучившего. Потянуло ближе к тем местам, где мы с тобой воевали. Почему-то верилось, — в эту ночь может, должно произойти что-то такое… Какое-то новогоднее чудо! Вот поверил и все, как бывало в молодости. И позвал ее в союзники.
С е р а ф и м а. Или в судьи?
П о э т. А за что нам краснеть? (Шутливо). Были — сержанты, на гражданке — полковники! Ты, Сима, ведь стала, как хотела, геологом?
Серафима кивает.
Открыла подземное нефтяное море? Кладовую редких металлов? Или алмазную трубку?
Серафима неопределенно усмехается.
Ну, а я…
С е р а ф и м а. О, вчера в зале Дворца культуры я видела очень счастливого человека. И вполне уверенного в себе. Все хорошо, да?
П о э т. Восемь книг стихов. (Посмеиваясь). И даже однотомник с роскошным портретом на суперобложке.
С е р а ф и м а. Жена, дети?
П о э т (так же). Образцово-показательная советская семья. А у тебя, Сима?
С е р а ф и м а (показала на фото на стене). Вот сын. Женька… И друзья. Много друзей.
П о э т (присвистнул). Друзья-приятели! Мои нынешние не очень-то дорого стоят.
С е р а ф и м а (неожиданно отходит к окну, зябко ежится). Какой лютый мороз… Где-нибудь в тюменских краях, наверно, градусов сорок. И земля продубела на три метра…
П о э т. В тюменских краях… Почему именно там?
Серафима пожала плечами, вернулась к поэту.
Сын, друзья… А ты-то сама, Сима? Как и чем живешь?
С е р а ф и м а (сухо). Живу. Работаю.
П о э т (ему не понравился ее тон). Тогда, в госпитале, ты замахивалась, Сима, сразу на весь мир. Вчера хотела стать врачом, сегодня — переводчиком, назавтра — геологом…
С е р а ф и м а. И тут-то ты и поймал меня и сказал: «У тебя характер первооткрывателя, ты — непоседа, бродяга, и тебе, как ни странно, очень идут кирзовые сапоги…» Это ты первым разглядел, открыл меня…
П о э т (принимая вызов). Да, а потом, после войны, забыл тебя. Не сразу, нет, но забыл… Первые стихи в больших газетах, первые книги, рецензии, дурман успеха и признания… Столица, друзья-почитатели, девушки-поклонницы… Мне казалось, — сейчас мы уже не поймем друг друга, жизнь в совсем разных измерениях… Так было, да. А потом… все последние годы просто мучило желание увидеть тебя, хоть заглянуть в глаза.
С е р а ф и м а. Зачем?
П о э т. Теперь мне это было необходимо. Огневая, чистая, неподкупная душа. Она-то, уж наверно, открыла свой секрет жизни!
С е р а ф и м а. Я? Секрет жизни?!
П о э т. О, я не забыл твой взгляд, который заставлял раненых подавлять стоны… И твое письмо в сорок восьмом. Письмо будущей хозяйки земли в ее сапогах-скороходах! (Достает письмо). Узнаешь?
С е р а ф и м а (вздрагивает). Единственное мое письмо…
П о э т (протягивает листки). Не терпится взглянуть на себя тогдашнюю?
Серафима потянулась за письмом, но тут же отпрянула.
(С крайним удивлением). Не хочешь?
С е р а ф и м а. Хранишь до сих пор… Зачем?
П о э т. Потому что не ответил на него.
С е р а ф и м а. Лепет. Романтический лепет девчонки.