П о э т. И прости-прощайте, алые паруса?
С е р а ф и м а. Сын становился все больше, я — все меньше. (Будто продолжая давний спор с кем-то). Зато парень у меня в тех самых сапогах-скороходах! Краса факультета, первый в науках и в спорте. Честный, прямой! (Неожиданно отвернулась).
П о э т. Сима, взгляни на меня. Прошу тебя.
С е р а ф и м а. Зачем?
П о э т. Когда же ты сказала правду? (Поворачивает ее лицом к себе). Раньше или теперь? Я должен знать!
Серафима молчит.
(Садится). Что за человек, Сима, был твой друг из Сургута?
С е р а ф и м а (тоже садится). Пожилой инженер. Вдовец со взрослой дочерью.
П о э т. Тоже геолог?
Серафима кивает.
Давно вы знали друг друга?
С е р а ф и м а (ее взгляд устремлен куда-то далеко). Мы познакомились только этой осенью в отпуске, в Геленджике. Довольно смешно. У зубного врача. С опухшей щекой я ждала приема, а в кабинете стонал человек. Ему удаляли зуб. Он выскочил оттуда с перекошенным лицом и прорычал: «Если вам так уж надоела жизнь, море рядом». Когда я потом вышла на улицу…
П о э т. Он ждал тебя!
С е р а ф и м а. На скамеечке. Словно мы договорились.
П о э т. Он засмеялся и сказал…
С е р а ф и м а. «Давайте вместе отпразднуем наши сегодняшние потери!» И это прозвучало, как…
П о э т. Как обещание счастья!
Серафима кивает.
Со стороны все выглядело совершенно обычно… Ежедневные встречи от курортной скуки… Вы стеснялись своих взрослых ребят и раньше, чем они, возвращались вечерами домой…
С е р а ф и м а. Особенно — Петр. Пятьдесят девять — не самый подходящий возраст для курортных романов.
П о э т. А тебе он казался моложе всех других!
С е р а ф и м а. Нет. Уже через неделю Петр сказал, что прожил добрых три жизни. Первый инфаркт свалил его еще в Баку, второй в Башкирии. Пора кончать!
П о э т. Он боялся тебя. И хотел отпугнуть.
С е р а ф и м а. Врачи не пускали его на север Сибири. Петр сумел перехитрить их. «Я — начальник партии, буду сидеть в теплой конторе и давать команды». Знаешь, в каких условиях там нужно было вести разведку нефти?
П о э т. Сибирь.
С е р а ф и м а. Нет, не знаешь. (Восторженно, как о некоей, недоступной ей «райской жизни»). На сотни километров — гиблые болота, глухие таежные урманы, куда ты пришел первым. Летом и осенью тучи свирепого гнуса. Зимой лопается термометр. Тропу, там где нет даже проселка-зимника, прокладываешь себе топором. Спишь на деревянных нарах в балка́х-вагончиках… А они открыли море, нет, не море, — настоящий подземный океан тюменской нефти, равного которому нет во всем мире. Почти никто не верил, годами не верили, даже высмеивали их. Теперь они идут широким фронтом все вперед и вперед, а за ними шагают десятки промысловых вышек, ложатся в окаменевшую землю магистральные трубопроводы, горят огни новых городов и портов на сибирских реках!
П о э т. Всю жизнь только давать другим… (В глубоком раздумье). Может ли человек всю жизнь давать, давать, давать?
С е р а ф и м а. А откуда же без этого брать? Из чего?
Пауза.
П о э т. Ты не рассердишься, Сима? Что он знал о тебе?
С е р а ф и м а (с горькой усмешкой). За годы я изучила столько отчетов своих товарищей изыскателей.
П о э т. И ты?..
С е р а ф и м а. О, я храбро врала. И у меня хорошо получалось. Я искала и находила уголь и руду, нефть и газ. Я снова была прежней Симой-Симочкой, умела мерзнуть в горах, часами шагать с тяжеленным рюкзаком за спиной и не спать сутками…
П о э т (тяжело вздохнув). Да, ничто не выглядит так реально, как не сбывшиеся мечты. Это нужно было тебе, чтобы…
С е р а ф и м а. Чтобы имела право любить. Неплохой способ? (Помолчав). Когда я уже стояла на подножке вагона, Петр сжал мою руку: «Теперь в моей жизни было все. Немного грустно, но все же я счастлив». Поезд должен был вот-вот тронуться, и я поспешно сказала: «Петр, я согласна стать вашей женой. Нет, не согласна, — хочу!» Он печально усмехнулся: «Это невозможно, Симушка. Я слишком люблю вас…»
П о э т. Больше вы не виделись?
С е р а ф и м а. Он часто писал, старался забыть свой возраст и хвори.
П о э т. И звал тебя к себе?
С е р а ф и м а. Кто знает, рядом с ним, я, может быть, еще и…