С е р а ф и м а. Что же мы будем делать теперь с тобой, Серафима? Что? Не знаешь пока?.. Подумаем еще, хорошенько подумаем обо всем, да? (Хирургу, требовательно, с силой). А ты… Ты не посмеешь бросить самого дорогого своего дела? Ты понял меня, Михаил, — не посмеешь?!
Хирург молчит.
Да, ничего не отвечай сейчас, ничего.
Х и р у р г. Я, наверно, до сих пор люблю тебя, Сима. Вот такую… Тебя одну.
С е р а ф и м а. И ты не посмеешь вторично предать нашего сына?
Х и р у р г. Нашего сына? Ты сказала — нашего сына?!
С е р а ф и м а (глядя в одну точку). Предать себя — предать всех? Предать всех — предать себя?..
Свет гаснет мгновенно.
ДИАЛОГ ТРЕТИЙ
Вихрится, клубится, захлестывает все вокруг последняя декабрьская метель.
В сопровождающем его луче размашисто, не по годам молодо, шагает сильный и плечистый пожилой человек в свитере и куртке, с блестками снега на непокрытой голове и плечах. Счастливый, веселый, он идет, протянув руки к Серафиме.
Это — г е о л о г.
Он пересекает незримую границу комнаты — площадки.
Серафима включает гирлянду лампочек, и елка вспыхивает разноцветными огнями.
Г е о л о г. А вот и я, Серафима!
С е р а ф и м а (идет навстречу). Здравствуй, Петр. Я так долго ждала тебя.
Г е о л о г. Здравствуй, Симушка!
С е р а ф и м а. Здесь все ждало тебя столько лет. Это теперь твой дом.
Г е о л о г. Нет, Сима, я за тобой. Два дня на сборы. Только два. Сверх праздника начальство ничего не подарило. Украду, увезу, хоть в попоне поперек седла!
С е р а ф и м а. Может быть, хватит бродяжить в тайге?
Г е о л о г (оглядываясь, посмеивается). А что? Мысль! Уют. Прочный берег. Домашнее тепло. Хрупкая мечта начинающего пенсионера!
С е р а ф и м а. Ты все-таки уже не мальчик, Петр.
Г е о л о г. Что поделаешь, Симушка? Этот микроб бездомности отпущен человеку навсегда. Как врожденная глупость. Как длинный нос!
С е р а ф и м а (неуверенно, с опаской, повторяя слова поэта). А может ли человек всю свою жизнь только давать?..
Г е о л о г. Эх, Симушка, видела бы ты мою новую столицу на том лесном косогоре над Обью! Был мертвый поселок, пятнадцать домишек, давно брошенных лесорубами. А теперь — красный флаг на шесте, высоченная радиомачта. Издали нечто вроде полярной зимовки. И целый день по всей округе гремят взрывы. Это мои неутомимые мальчики-«сейсмики» выстукивают, выспрашивают тайгу, где она там еще прячет свои сказочные сокровища.
С е р а ф и м а. И ты во весь опор мчишься по бездорожью за рулем своего вездехода…
Г е о л о г. Вместе с тобой! В наш домик под радиомачтой и флагом. С очередной победной сейсмограммой. Сейчас мы передадим ее по радио в Сургут, в Управление.
С е р а ф и м а (протягивает ему фужер). Выпьем, дорогой бродяга. Для начала за встречу.
Г е о л о г (высоко поднимает фужер обеими руками). За тебя — за мое главное открытие. За мою самую большую находку, Серафима свет Николавна!
Медленно, глядя неотрывно друг другу в глаза, не чокаясь, выпили, поставили на столик фужеры.
С е р а ф и м а. За счастье!
Г е о л о г (восхищенно). Ты сегодня совсем, как девушка. Просто старшая сестра моей Ольки.
Серафима заливается счастливым смехом.
Нет, как молодая, юная мать. А это самое прекрасное зрелище в мире.
С е р а ф и м а. Подхалим, льстец. И ты хорошо выглядишь, Петр. Куда лучше, чем тогда, в Геленджике. Я так рада.
Г е о л о г. Что делать — положение обязывает! (Картинно расправил плечи). Я ведь объявил себя женихом. Есть какие-нибудь возражения?
С е р а ф и м а (со смехом). Невеста свою кандидатуру предложила уже давно. А жених вот сначала упирался.
Г е о л о г (словно удивляясь этому). Оказалось, что я не могу без тебя, Серафима. Ну, понимаешь, совсем не могу. А старик я упрямый и вредный. Это уже возрастное.
С е р а ф и м а. Я люблю тебя, Петр.
Вступает тихая музыка. Мелодия, которая звучала в первом диалоге, когда Серафима вспоминала о своих встречах с геологом.
Люблю!
Г е о л о г. Ты скажешь это сейчас еще раз.
С е р а ф и м а. Я люблю тебя, Петр.
Г е о л о г. Еще раз!
С е р а ф и м а. Мальчишка, совсем мальчишка. (Ласково треплет его волосы). Седой, лохматый мальчишка.