Г е о л о г. Какой же это конец, Симушка?
С е р а ф и м а (голос ее пронизан болью). Ну, пусть зенит, все равно.
Г е о л о г. Что ты мучаешь себя, глупая девочка? Это ж я, отъявленный эгоист, просто хитрю и сманиваю тебя! С милым, дескать, рай и в шалаше, и прочие старые байки… Где это сказано, что непременный удел женщины с дипломом геолога проваливаться в болотах, поджариваться в пустыне, срываться с горных троп и (шутливо) только раз в году, в отпуск… видеть портниху и маникюршу?
С е р а ф и м а. А каков же, милый мой, ее удел?
Г е о л о г. Боже, если бы моя железная Олька услышала, что за ересь я сейчас изреку!
С е р а ф и м а. Она-то всегда кочует с тобой.
Г е о л о г. Ее дурацкий девиз: лучше заочный институт, чем заочный отец. Знаешь, Симушка, какими станут люди будущего?
С е р а ф и м а. Очень хотела бы знать, Петр.
Г е о л о г. Такими, как наши женщины сегодня.
С е р а ф и м а. Женщины? Именно — женщины?
Г е о л о г. Да. Вернее, матери. Кем бы они ни были: министром, продавщицей, геологом.
С е р а ф и м а (взволнованно). Почему — матери? Почему именно они?
Г е о л о г. Мать с ее самоотвержением… С таких вот лет (отмерил рукой над полом) мы видим больше всего ее, свою маму, больше всего слышим ее, свою маму, ей, своей маме, больше всего верим, чутко, ревниво следим за каждым ее шагом, словом, поступком. Я прав?
С е р а ф и м а. Больше даже, чем думаешь.
Г е о л о г. И если ей, матери, приходится сделать выбор, — пусть самый трудный, пусть в ущерб самой себе, — она знает одно решение: ради сына, ради дочки. Для нее это значит — ради будущего. Вот главный урок, который она дает нам, мужикам. Ради будущего!
С е р а ф и м а. Жизнь всегда выбор. Твердое «да» и «нет». (Напряженно вытянулась, смотрит геологу в глаза). Ну, а если мать все же совершила ошибку? В чем-то самом важном?
Г е о л о г. А тут они, эти Ольки и Женьки, судят без промаха. (Потянулся к бутылке). Итак, выпьем за матерей, у которых все мы в неоплатном вечном долгу. За их жертвы. За героинь, невидимых миру. И за их невидимые миру слезы!
С е р а ф и м а (останавливает его). Погоди. Может быть, ты еще не захочешь пить за меня.
Г е о л о г. Хоть три такие симпатичные бутылки!
С е р а ф и м а (берет его под руку, подводит к фотографии). Женьку ты знаешь. А это отец. И между ними, как мост, — моя жизнь…
Г е о л о г (у портрета солдата). Твой взгляд, Симушка. Твоя скрытая улыбка. Почему увеличила именно эту?
С е р а ф и м а. Потому что — последняя.
Г е о л о г. Отец не вернулся?
С е р а ф и м а. Вернулся. Но только в сорок шестом. После целого года в госпитале. А еще через год умер.
Г е о л о г. Случилось с ним в самом конце войны?
С е р а ф и м а. Да, уже в Берлине. Всю войну — без единой царапины. Снайпером был. Вот — осталась от него книжечка. (Показывает ее, раскрывает). Смотри, его записи. 1 ф., 2 ф., 3 ф… А в конце каждого месяца подбивал итог. Семь фрицев, девять, одиннадцать…
Г е о л о г. Бухгалтером раньше работал?
С е р а ф и м а. Сварщиком-верхолазом. Три довоенные домны и шесть мартенов в Днепровске — все его.
Г е о л о г. А мать, какой она была?
С е р а ф и м а. О, из комсомолок в красных косынках! В такой вот косынке и завещала себя похоронить… Когда мне исполнилось двенадцать, пошла на стройку к отцу. Хорошо помню: он где-то на самом верху, весь в огненных брызгах сварки, а мама внизу, цепляет стальные листы к стреле крана.
Г е о л о г. Что, не хватало одного заработка в семье?
С е р а ф и м а. Вечная ее тема! Но теперь-то я понимаю: была у мамы совсем другая причина, чтобы пойти на такую работу.
Г е о л о г. Какая же?
С е р а ф и м а. Подрастала я. И смотрела на нее во все глаза.
Геолог бросает на Серафиму быстрый, проницательный взгляд. Хотел что-то сказать, но сдержался.
(Неожиданно). А знаешь, Петр, отец, пожалуй, мог вернуться невредимым.
Г е о л о г. Это что же, зависело от него?
С е р а ф и м а. Оставались дни, считанные дни. После четырех лет такого ада… Только однажды я осмелилась прямо спросить: «Отец, что тогда заставило тебя сделать это?» Он сказал: «Кто-то должен был, девочка, а в роте — одни мальчишки, кутята со школьной скамьи…» Ну отец и вырвал у кого-то связку гранат и пополз к этому доту у самого рейхстага.