Бывшее государственное фотоателье. Подсобка и павильон разделены консолем с ситцевой занавеской на кольцах. Деревянная камера на треноге, софиты, кресла. Во всем изрядное запустение. Зато на витрине (в обратном порядке) читается броская надпись: АТЕЛЬЕ «СЧАСТЛИВАЯ МИНУТКА». ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПОРТРЕТЫ — АЛЕКС КУХЛЯ.
Ноябрь, холодно. В подсобке Л и н а в наброшенном на плечи ватнике сортирует, раскладывает в конверты видовые открытки. Стремительно входит К у х л я, суетливый человечек неопределенного возраста с профессиональной, словно приклеенной улыбкой. Все время перебегает с места на место. На груди «ФЭД».
К у х л я. Сколько же у нас открыточек для продажи на улицах готово?
Л и н а. Комплектов — без двух сто.
К у х л я. А в россыпи?
Л и н а. Шестьсот. Города, курорты, памятники.
К у х л я. Дело! Что же ты, золотце мое, хоть в перерыв погулять-подышать не выйдешь?
Л и н а. С работы — на работу, и то жутко смотреть.
К у х л я. Да, гранд-улицы были. Европа, люкс!
Л и н а. Спрошу что-то, Алексей Иванович. В газетах пишут — партизаны, диверсанты, их работа. У своих-то как могла рука подняться?
К у х л я. Дурочка ты, Лина Петровна? Или прикидываешься?
Л и н а. А правда, немцам какой смысл? Навечно же сюда пришли.
К у х л я. Давай сообразим. Взрывы на Крещатике когда начались?
Л и н а. Через три дня…
К у х л я. Успели господа коммунисты до этого хоть самую малую шкоду немцам в городе причинить? То-то! А у шефа жандармерии на столе — что лежит? «Особая розыскная книга СССР»! По одному Киеву, может, тыщи две фамилий. Нужен им предлог, чтобы расправиться с этими-то фамилиями?..
Л и н а. На такое решиться?
К у х л я. А пожар в рейхстаге? В своем-то Берлине?
Л и н а. Долго мне еще ума у вас занимать, Алексей Иванович.
К у х л я (подсел). Те открыточки, что отобрал я вчера, те самые — штрафные, особые, они — где?
Л и н а. Здесь, в столе. Отдельно их спрятала.
К у х л я (проверяет на выбор два-три конверта). Не спутай, золотце, ненароком! (Изобразил петлю на шее). У них галстуков пеньковых на всех хватит!
Л и н а. Обо всем-то вы вовремя подумаете. Другой бы вообще без внимания. Остались от Советов открыток горы, и ладно, — пусть валяются.
К у х л я (вскочил, пробежался). Пятнадцать процентов от сбыта обещал? Двадцать будешь получать! (Подсаживается, помогает Лине). Только ног и горла не жалей.
Л и н а. Вы для какой же газеты до войны работали?
К у х л я. А для всех. На своих хлебах. Король спортивного репортажа!
Л и н а. А не скучно? Все одно да одно?
К у х л я. Зато теперь перед освободителями чист и непорочен, яко дева Мария. Футбол-баскетбол… Ухватила?
Л и н а. Неужели предвидели?
К у х л я (рвет открытку). Здание правительства! Не то чтобы предвидел, а рук не замарывал. (Рвет еще одну).
Лина заглядывает.
Арсенальскому восстанию памятник. А вернутся вдруг «товарищи» — опять порядок. Я — что? «Улыбнитесь, агушеньки, сейчас птичка вылетит!»
Л и н а. Допускаете и такое?
К у х л я. Кто есть для себя истинный оптимист? Не знаешь? Человек, который всегда мирового потопа ждет! Ухватила мысль? В управу городскую я поскакал! (Вскочил, исчез).
Л и н а (ходит). Этот уж точно в розыскную книгу к немцам не попадет. При всех властях — один бог: собственная шкура и полная утроба. Пусть весь мир обрушится, меня бы камешком не задело! (Выдвигает ящик стола). Особые, штрафные… Что же делать теперь? Как уберечь их, куда девать?
В павильон входит С а м ч у к, в плаще и шляпе. Очки и небольшие усы заметно изменили его внешность.
С а м ч у к. Кто тут производит… эти самые портретики?
Л и н а (выбежала на голос). Володя, ты?! (Осеклась, разглядев). Тебя преследуют? Скрываешься?
Самчук знаками спрашивает: «Мы одни?» Лина кивает, ведет его в подсобку.
С а м ч у к. Так… работаешь, значит, здесь? А я за фото. Для паспортной липы. (Козырнув). Геннадий Королев. Инспектор городских парков.